Литературный интернет-журнал Колесо выпуск 6
Проза

 

 

Я.

ТЦИНЬ

Наш сын на небе,
он играет с луной.
(из фольклора американских индейцев)

 

7,5 из 10. Маленький запаянный сосуд внутри большого, в то же время этот самый, что побольше, бытует в еще большем. Так до бесконечности. Они ненавидят друг друга.

Гипнотизирующая тишина, изредка разламывающаяся пополам от довольно мягко тихих шагов по широкой винтовой лестнице. Она черна, вокруг серо-белое окружение. Ступая по лестнице, то ли закручиваешься, то ли наоборот – стремишься выбраться из завуалированной действительности – возвышаешься над собой. Чувство полной пустоты, которая не отталкивает и не наводит тоску, она не лишняя сейчас. Нет тех нагромождений вещей, звуков, родственных особ, ничего нет – лишь вакуум, разряженный настолько, насколько это возможно в стеклянной колбе. Тонкое и прозрачное, как слеза, стекло, кое-где в закруглениях ее мерцают цветные разводы, и эти стуки – тцинь – издалека.

Музыка играет. Плохая громкая музыка без души, без чувств, никакая, раздражающая, цепляется за волоски перегружаемой памяти. Эта память помнит миллионы тембров голосов, распределяя их по полочкам в соответствии с их воздействием на изменение настроения – в ту или иную сторону, показывая пальцами на кнопках с цифрами от 0 до 9 комбинации чисел, громкости звуков, четкости изображения. Одно и то же в разной последовательности – жестокость вместе с любвеобильностью. И еще эта гадкая музыка. Очень дрянная музыка. Живые голоса, обсуждающие поверхностные нужды.

- Ты сходил в уборную?

- Как, ты уже там был?

- Что ты одел на утренник?

Как всегда в повседневной одежде, испачканной кашей, вареньем, чаем.

- Испачкал новую рубашку.

Разве можно прожить жизнь и ни разу не заглянуть в уборную?

 

И все-таки неплохо, что эта сфера с ограниченным пространством. А я сижу в мягком кресле, и на меня из-за стекла посматривают взгляды.

Восковая фигура более живая. Застывший навеки взгляд. А здесь? Здесь вообще ничего нет. Нет сношения с морем.

Вот здесь, где очень дурацкая музыка, тупое зрелище, важнейшие дела, кружатся, закручиваемые ураганом, семейные голоса. Они счастливы и делают вид счастливых и обеспеченных.

Выйдя из собственной комнаты, мгновенно превращаешься в миллиардного муравья, на спине которого груз, весом намного превышающий его собственный. Ходят, что-то делают.

 

Серо-белая стена. Знаете, когда около нее останавливаешься, то кажется, что кружится голова, она словно вертится по сторонам, делая сумасшедшие глаза. Хочу казаться дураком среди вас, полным идиотом, уродом, чтобы шарахались от меня, пугала, вызывая отвращение и ни капли сострадания, чтобы поменьше было этих раздражающих тцинь.

Двоятся глаза, они стали прозрачными и уже могут смотреть сквозь натыканные за стеной тела. Ко мне обращаются, заставляя произносить нелепые слова. И они произносятся, не понимаю как, но они, без моего участия, вылетают изо рта. А потом не могу припомнить, что сказал.

Делая довольно мягкие шаги, вхожу в транс.

 

Отращивают волосы или стригут их, делают модные прически, скрывая изъяны формы черепа, в котором, может быть, плескаются мысли. Жуткие одежды, одинаковые жесты. Каждый хочет быть похожим на самого себя, делает все, чтобы быть как все. Умное выражение лица, озабоченные глаза. Когда хочешь что-то сказать, челюсть сводит, будто заикаешься, будто в ней что-то застряло, выплевывает заплесневевшие слова (изрыгаются), что-то жуя, скулы выпирают, выпучиваются глаза. Этот взгляд – обух топора.

- Э...

- Э-э-э...

- Э-э...э...

- Как. Что...Ты...б...дь...

Прячемся от себя.

 

Броня крепка. От радиации спасает свинец, алкогольная вода. Свинцовая голова.

Встал и пошел, взгляд исподлобья. Куда?

Мимо высоких сосен, мимо стоящих в ряд пушистых стройных берез. Мягкая зелень ласкает ладони, старый бревенчатый мост через овраг. Выше, по деревянному мосту босыми ногами ступаю. Тепло. Глаза закрываю, свежий воздух вдыхаю. Дышу... Запах древесной коры, облитой смолой, свежесть близкой реки, и крики чаек возносятся к небу, что над водой. Гладь воды отражает лучи солнца, и они пронзают закрытые веки. Иду, ведомый.

Далекий горизонт, оброненная палка, обозначившая границу бытия, там, около самого неба, эти крошечные дома. Кажется, будто из них выплывают на волю взбесившиеся облака. Кто-то затопил в доме печь, и теперь, очищенные священным огнем, плывут по синему небу.

По спине пробежали мурашки, испуганные, созданные второпях неописуемой красотой простора. Пробежавшись по спине, тотчас обвили шею, и по рукам спрыгнули на землю. Стало больно оттого, что нет сил вместить это все в себе и оставить нетронутым, в неизменном виде.

Чтобы любоваться, чтобы наслаждаться, чтобы стать всем этим.

 

На меня смотрят, меня задевают, сильно толкают общающиеся со мной люди. Они, вне зависимости от моей воли, изменяют меня, вырывают из моей свободы и сажают в свою тюрьму. Я сопротивляюсь, как могу.

Одновременно шагаю.

Эти сферы, что одна в другой, неужели они могут треснуть? И пусть моя жизнь вытечет в молочную речку.

 

Ушел в неизвестность.

Царапая мое внимание своим видением, хотят вывести меня наружу. Ставят в своих просьбах вопросительные знаки. Повышают голос, повторяя фразы. А они летят мимо, а они повторимы.

Рассудок кристально чист, как морозный воздух, с помощью натянутого жгута медленно, неохотно выползаю к вам, становлюсь прохожим, вновь замечая знаменательные места скопления народа.

- Что?

Повторяя слова в монологе, принимают за глуховатого субъекта.

 

ТЦИНЬ.

 



 

 

 

Литературный интернет-журнал Колесо