Литературный интернет-журнал Колесо выпуск 5
Проза

 

 

Ярослава Ананко

Записки

Мы с Настей идем по Минску. На проспекте гигантская многоэтажка. На уровне второго этажа натянута какая-то металлическая сетка. Явно не сезонная, а с претензией на перманентное там существование.

— Плохой дом, — говорит Настя.

— ???

— Если кто-то будет бросаться с него вниз, зацепится за сетку и останется инвалидом. Плохой дом.

Я поднимаю голову и долго смотрю на пологую крышу "плохого дома". А в сумке чешется желание достать и распахнуть зонт. По старому ироничному совету Бернарда Шоу — спрятаться под портативной крышей от летящих людей.

 

На лекции спорили о религии. Настя, естественно, заявила, что является атеисткой.

После занятий на остановке Настя видит плачущую одногрупницу, девушку набожную, удивительно милосердную.

— Что случилось?

— Мне просто страшно, что такой хороший человек, как ты, ТАМ будет страдать.

 

Анджей Вайда в Москве ставил "Бесы".

На интервью журналист спросил, какие ж все-таки бесы в русском люде сейчас.

"Вот недавно в Питере скинхеды убили девочку. В любой цивилизованной стране в тот же вечер все вышли бы на демонстрацию: мол, мы против насилия.

У нас же — все по своим клеткам. И где бесы, скажите мне: в скинхедах или все-таки в тех, кто скромно поощряет их своим молчанием и бездействием?"

Вопрос риторический.

 

После тантры Гребенщикова всем чихающим говорю "Будьте здоровы!" и сама чихаю на якобы этикет, по которому так говорить неприлично.

В автобусе рядом сидит строгая коммунистическая бабулька и периодически переругивается со студентиком, наваливающим на неё пакеты с книгами. В пылу очередной словесной атаки бабка не удерживается — и чихает.

Я минуту подумала и всё же выдала свою обязательную фразу. Будьте здоровы.

Студент посмотрел на меня с явным интересом, а бабулька слегка ошалела. Потом улыбнулась.

Потом всё оставшееся наше совместное пребывание в одном автобусе беспечно рассказывала мне и студенту, где это её так просквозило и когда внук повезёт её в Боровляны.

Все-таки этикет составлен неправильно. НЕ на сближение людей.

Иногда приходится чихать только затем, чтобы кто-то сказал тебе "будьте здоровы".

 

Наташа пишет стихи: пишет много и везде. В конспектах, на пробитых билетах, конфетных обертках. На кафеле в ванной в общаге.

А недавно кафель помыли. Убили маркерно-черный кусок Наташиного творчества. Простая уборщица простой тряпкой.

Было невыносимо жалко. А мелкое хулиганство может быть красивым. И даже умным.

 

У Люды папа психиатр. У него это профессиональное — и потому простительно — ставить всем диагнозы. Он говорит:

"Знаешь, почему у нас сейчас нет святых? У нас есть психиатрические клиники, а появись Христос в наше время — мы бы его вылечили".

А Люда говорит, что скоро сама станет психиатром, а её папа станет её пациентом.

И далее по династии. Удивительно контрастная смена социальных ролей. А может и не смена-то вовсе?

 

В метро. Кто читает газеты, кто интеллектуальничает над кроссвордами, кто задумчиво смотрит на вид из окна. Девушка рядом уткнулась носом в книгу. А я неприлично заглядываю через плечо: "Уйдем, Киса, — говорит Остап.— Это не наш праздник жизни".

Ошибаешься, великий комбинатор. Если с твоими уловками юные девушки знакомятся в метро, значит это не просто праздник жизни — это праздник вечности талантливого творчества.

Праздник выживающей нации.

 

Все МАЗы похожи на скинхедов. Такие же квадратноголовые, с тупыми мощными лбами и пустыми глазницами.

Мой папа—водитель. У него МАЗ. И всегда, садясь в его машину, я думаю о скинхедах. Я залажу к ним в голову и становлюсь тем мизерным нацистским умишком. И пытаюсь представить, чем же все-таки, по скинхедовскому мнению, белая эмаль на кабинах лучше черной. Все равно ведь то, с какой скоростью и куда будет ехать машина, и не собьёт ли она, не дай Бог, кого по пути, зависит от водителя, а не от художественного оформления капота.

 

Не умею ходить по улицам с пустыми руками. Не знаю, куда их девать, как грамотно ими размахивать, где их скрещивать. Иногда спасают карманы.

Но чаще я похожа на неуместную привеску к своим пустым рукам, панически болтающуюся посреди улицы. Необоснованно сутулюсь. Утешаюсь: если бы в обеих руках были пакеты по 10 кэгэ — сутулилась бы обоснованно. И вся разница. Не статная походка-то — всё та же.

Учусь ходить по улицам с пустыми руками.

Очень уж надоел весь этот ФЕ-ТИ-ШИЗМ.

 

Моя мама работает в психоневродиспансере. Часто видит, как больные ругаются:

"Дурак! Ненормальный! Идиот!"

А ведь бранят друг друга почем зря: диагнозы-то одинаковые.

 

Весна. Цветут сады. Иду по улице: на стеклах одного дома детской рукой вырезанные снежинки.

Новый Год уже давным-давно закончился. И зима.

А детство за этими окнами, по-видимому, еще нет. Старая, старая я.

* * *



 

 

 

Литературный интернет-журнал Колесо