Литературный интернет-журнал Колесо выпуск 4
Поэзия

 

 

Вячеслав Улитин

 

              Детство

Лето, лёд и рай соединились

В леденце за детскою щекой.

Синь вокруг, как будто Божья милость.

На душе и звонко и легко.

В сердце – звуки сфер. В кармане – ножик,

Словно клад лежит, и сладок зной…

Белый длинный день ещё не прожит.

Ангел изумрудный за спиной.

 

 

          Снегирь

Ты думаешь, только заря

Горит золотою отрадой –

Прозрачная тень снегиря

Алеет лампадой.

 

А сам он, недвижим и нем,

В глуши затаился холодной.

Зачем он, зачем он, зачем? –

Прекрасный, горящий, свободный…

 

 

                 Лето

После потопа сирени и звона

Яблонь и вишен пышного зова –

Буен и явен цветов произвол –

Шёпотом, шёпотом, почти безмолвно,

Белый и алый шиповник расцвёл.

 

Пепел его куполов разогретых

Падает всюду, и запах томит,

Рая ли запах, иль тёплого лета –

Полная чаша торжественно спит?!

 

 

            Фрагмент

Что может быть страшнее

          возвращенья в детство,

Безумнее чем путь

          за Эвридикой.

Приходишь, а в дверях отец

          и мать,

Которых даже пальцем

          не дано коснуться,

Какой-то круг стеклянный

          их замкнул.

Заклятие «замри» навеки

          изваяло,

А лужи, где крещенье принимал

Ты в первый раз, уже покрыты

Давным-давно асфальтом

          тёмно-серым

И мёртв песок лебяжий.

          Да и вся Земля,

Которую твои босые ноги

          согревали…

 

 

              В деревне

Чтоб не спиться тут и не выстрелить

В сердце, тёмное от беды,

Надо лодку на берег вытащить

Из тяжёлой большой воды.

 

Просмолить её кровью чёрною

И звездами наполнить, и тьмой,

Петь про поле ей и про ворона

Под больной и пустынный вой.

 

Так и пел рыбак перворожденный,

Ладил лодку, ладонью ласкал

И нечаянно, заворожено

Форму сердца ей придавал…

 

 

        Вокзал

                  Посвящается дочери

Заплёванный

Загаженный

Задерганный

Заруганный

Заласанный

Зачумленный

Замученный

Засвистанный

Зарезанный

Ночными

поездами

загубленный

искупленный

бродяжьими

слезами

 

 

                * * *

Читаешь стихи эмигранта

И думаешь: ценим ли мы

Российские эти пространства –

Элизиум нашей зимы?..

 

Как обречённо и чутко

Полёты стрижей отмечал,

И Родину странной и чудной

Застенчиво так называл.

 

Вникаешь в его ностальгию

И думаешь: любим ли мы

Снегов изумрудных святыню

Единственной нашей зимы,

 

Пространства, объятые снами,

Прозрачную гулкую тишь,

Щемящие взгорки с крестами,

Успение синих кладбищ.

 

 

                    Помянник

Как невесом и ветх чудесный помянник,

Давным-давно молились по нему

И стал он голубым цветком, как из легенды.

И страшно мне его в руках держать,

Но я держу и даже смею вторить

Молитвам древним. Смею поминать…

И все, кого мы любим, - расцветают,

Звонят колоколами имена

Неведомых монахов и монахинь,

Как будто туча света, их сродство стоит

Над нашею судьбою, верой, суеверьем,

Всем существом мы ощущаем души их,

Каким они дождём сияют рядом с нами…

 

 

               * * *

Есть в зрелости свобода –

Вдали от суеты

С величьем небосвода

Делить свои мечты.

 

Уже не душат страсти,

Мирская маета,

Болезни и напасти

Всё ставят на места.

 

Становится дороже

Простая красота

Соседней светлой рощи,

Могильного креста.

 

И осенью всё резче

Горят вокруг леса,

И так по-птичьи блещут

Ребячьи голоса.

 

О, зрелость! Мир особый

Есть в ней глубинный лад –

Космический, утробный,

По-детски светлый взгляд.

 

 

                    Путь

Я – беженец. Путь мой все выше,

Россия летит в небеса

И купол над старою крышей

Сияет, как Божья слеза.

Спасет ли последнее Слово,

Воскреснет ли пламя в золе?

Все меньше воды родниковой,

Все меньше любви на Земле.

 

 

                  Песня

Кручины все давно отпела я,

Сама-то уж, как церковь, белая...

Иконы снятся мне, и он в иконе -

Заброшенный Илья. А где же кони?

А кони мчатся без Ильи святого

И разобьются вдруг без моего слова.

О, что мне делать, Мать Пречистая,

Пропахли руки уж землей и листьями.

И ничего уже нельзя. А что я сделаю?

- Убил душу, убил душу - лебедушку белую…

 

 

                * * *

                                                      Памяти Д.А.

Колокольный удар вдалеке –

Колоколец* предсмертный в груди,

Где-то там, за избой, на реке,

И в избе, на последнем пути.

 

Это ангел небесный зовёт

Вечной песней притихших людей

В голубой, лебединый полёт

С елисейских российских полей.

 

Без препятствий душа улетит,

Пелены облаков так легки,

И закат так иконен и чист

Вдоль высокой небесной реки.

Столько муки она унесёт –

Вдосталь русские знают её,

Потому и горит небосвод

И земля в час разлуки поёт.

 

* «Колоколец» или «хрипун» - так в деревнях Владимирщины
называют предсмертные хрипы умирающего человека.

 

 

         Успение

Любовью окрыляя

Свой неземной полет,

Успенье голубое,

Как лодка золотая,

Плывет, плывет, плывет.

 

Подобно райским кринам,

Плывут вдали осины,

Березы, липы, клены,

Пригорки, горы, склоны.

 

Я слышу в Вышних пенье

И сдерживаю шаг –

Как тяжело мгновенью

Всей Вечностью дышать.

 

Слетай же, лист! Слетает...

Плыви же налегке,

Как смерть моя простая,

Как лодка на Оке.

 

 

                      Воскресение Зимы

О, зима, ты сама чистота, ты сама благодать,

И прекрасных, бессмертных стихов ты сжигаешь тетрадь,

Что свечой золотою написаны в зимних узорах,

В потемневшей, без света, забытой крестьянской избе,

Где все вещи подарены были старинной звезде.

Как сияла тогда с молоком прокалённая кринка,

Как китайский фонарь, из-за печки нам тыква горела.

И калитка в метель горевала, как сельская скрипка.

Всё вокруг нас мерцало, звенело и сказочно млело…

О Зима! В первый раз я тогда, сквозь потёмки и даль,

Твой Божественный свет, твой воскреснувший лик увидал.

 

 

 

                   Костёр

Костёр – упавший с неба серафим,

Неопалимый вестник звёздный,

Зачем спустился ты на нашу землю?

С какою радостью и болью я смотрю

На тщетную твою попытку разом выжечь

Волчцы и тернии, позор земной и ужас,

Своею чистотою убелить

          и озарить небесной благодатью.

Костёр, мой византийский брат,

          сияющий, как Страшный суд,

Глядящий детским взглядом

          на всё. Что здесь и там,

Возможно ль попалить

          весь ужас, сотворённый

Людьми, забывшими о Боге и стыде?

И всё же. Хвала тебе и слава и любовь,

Ты руки мне согрел,

          наполнив своею звёздной кровью,

И вот они уже с Твоим, Господь,

          костром слились…



 

 

 

Литературный интернет-журнал Колесо