Литературный интернет-журнал Колесо выпуск 3
Проза

 

 

Елена Гуделёва

Кошмарный город

Взгляд поглощают в гранит закованные берега, цепи соборных крестов и башенных шпилей. До головной боли гнетут лучи прожекторного свечения над ледяной Невой и неврастически-серая небесная дымка.

И нет!.. И сердце всё равно волнуется, и разрастается внутри блаженная, томительная скорбь. Будущее, прошлое, мечта о расстоянии, чудовищная загадка бытия и мириады минутных высот, - всё вмещает сердце огромного города. "Петра творенье!" Пять дней - не много и не мало - пять дней было дано мне на то, чтобы взволнованной грудью вдыхать его холодную просиненную зыбь и ждать чего-то, и что-то открывать. Впервые и на всю жизнь.

Внешний лоск, роскошь и празднество. Каждый дом - своя история, своя боль и свой лик. И ещё арка - обязательно в центре. Дома протянулись шеренгами стройных демонов, словно на последний парад под стягом ветров.

Там, в тёмных комнатах, всё по-другому. Бледная серость, плесень и какая-то одурманивающая душу меланхолия. Мрак приникает к узким окнам и зачарованным призраком заостряет центральный угол двора.

Весь Петербург - углы, одни углы под аркой. И каждый дом, и каждый двор.

Под страхом сойти с ума выбегаешь на улицу - изнутри мрака - и бежишь вдоль нагих чернеющих мостов, цепенеющих дворцов и изумлённых бронзовых фигур. Глаза в глаза - под ледяным мятежным небом - в глаза впиваются огромные глаза кариатид, мерцают где-то далеко, куда умчал их водный катафалк. На плечи - неуютный холодок, сквозь руки - влажный визг ветров. Ветра такие, что сбивают с ног, мешают думать, не дают лететь. Ветра - звоном и воем, звоном и громом ломают в гранит укутанные жилы берегов. Взметается криком печальный Грибоедов канал, хрустит в его водах отраженье огромного храма. Купола летят, кресты летят, люди летят, кровь кипит. "Спаси, Господи!" Словно голос погибшего царя прозванивается сквозь ветер. "Спаси, Господи!" - "Спаси!" - "Спас на крови" гремит колоколами.

Что? Грибоедов канал? Опять, и уже в третий раз. В бреду. Именно - в бреду. И какая-то жгучая тень на пути, ощущение которой бросило в дрожь.

Дня два назад в музее восковых фигур Аничкова дворца глянул на меня высокий незнакомец в тёмной шинели. Яркая волна каштановых волос. Язва-усмешка на губах. Взгляд - налитое грозою небо Санкт-Петербурга, мрачная плащаница его вод. Глянул - и усмехнулся. Глянул - и отвернулся, прилип к моей тени, приставил к ней дюжину кривых зеркал.

"Чёрт или небожитель?" - из-за спины голос ещё одного, как и я, зачарованного в испуге. Зеркала внутри натужились, заскрипели. На поверхности разума отпечаталось бегло: "г-р-о-т-е-с-к". "Николай Васильевич! Как живой!" - двойной выдох, двойной страх. И глаза Гоголя с неземным изумлением пронзили ещё раз.

Всю ночь - бред, полубред, жуть. Тень за спиной.

И вот он, точно такой же, бронзовый и ледяной парит над водами канала. Тонкая шинель струенье ветров разрезает. Лицо - в профиль. Взгляд - роковой, в закатную полосу и суровый туман. Вечный Невский проспект как на ладони.

"Кошмарный город!" Чарующий город. Топкие объятья севера, откуда в страну шли горе и гибель.

Город- история. Город - сфинкс, который Пётр творил как вдохновенный художник, не жалея ни сил, ни душ русских. Стихия мятежных, срывающихся ритмов. Город вдохновенной музыки. Всё в нём сдвинуто, смещено, перемешано. Великолепный город. Мёртвый город.

Как и тогда, сейчас моя душа в тревожном полусне блуждает среди улиц и проулков Петербурга и в странной тоске, скорбя и радуясь о чём-то, устремляется в поток толпы - вдоль, вширь, вперёд по Невскому, спускается вниз по гранитным ступеням набережной и подолгу просиживает над ледяной, жестокой, цепенеющей водой.

При движенье вперёд - только конец света.

При движенье назад - стенанье тысяч голосов.

И бесконечная белая ночь.

 

Роза

Стена - белая, с глянцевитыми отблесками чуть живого ночника. Тень - чёрная. Намертво вросли в стену её зазубрины. Тень - роза. Бесконечно долгая и живая. Когда через открытую форточку врывается в комнату воздух, она будто выходит из оцепенения, надменно шевелит острыми ресницами лепестков и в упоенье запрокидывает голову. Я боюсь смотреть ей в лицо и жду, когда она затанцует.

Пятый день наблюдаю фантазийные движения её долгих пальцев, настойчиво ловящих холодный, колючий воздух, её нервические кружения вокруг собственной тени, её блистательный и гордый взгляд на своём лице и свою полную потерянность.

Она не разговаривает со мной. (Никогда!). Она просто смеётся в мои зрачки. Играет листьями-пальцами и шевелит у меня внутри какие-то скользкие болезненные ниточки. По стене прыгают тени, похожие на длинные иглы. Тишина закладывает уши и начинает жечь лицо. Колючий воздух спускается на пол голубоватыми волнами и постепенно опутывает комнату.

Доза надежды и разрешение жизни. Спираль за спиралью.

Я смотрю на неё. Я жду, когда она затанцует.

Хочется кинуться к ней, схватить эти искусно выточенные пальцы и равнодушные ресницы, нервически мигающие каждому движению воздуха, хочется повернуть к себе эту царственно изогнутую голову и отчаянно закричать: "Ты ведь и завтра станцуешь? Правда?".

Она надменно смотрит мне в глаза. Профиль - тонкая струя жизни, которая погаснет, когда обо мне забудет человек, придумавший её.




 

 

 

Литературный интернет-журнал Колесо