эмблема журнала КОЛЕСО   Колесо - литературный журнал №25, март - апрель 2010 года
Проза

Алексей Сомов

Порядок всех вещей

Рассказы

ДОМ ИНЖЕНЕРА И.

Членам расстрельной команды

Ермакову, Суровцеву, Медведеву,

Окулову и прочим

 

Свидетели провели меня, голого, всхлипывающего, по изгибающемуся коридору с подвижными стенами. Где-то ревел овациями зал, скрежетали колосники, рабочие сцены, перебрасываясь шуточками, выносили на плечах деревянных раскрашенных статистов. Пахло потом и порохом. Возле одной из дверей, похожей на все другие, мне дали знак остановиться.

Дверь распахнулась как бы сама собой. "А-а, заждались, заждались вас, батенька, - проговорил, шагнув мне навстречу, человек со светлыми наклеенными бровями, - милости просим, со свиданьицем". Мне вдруг подумалось, что в своей речи он старательно копирует интонации рассеянного доктора из дрянной переводной пьесы - но откуда бы я мог знать это наверняка? Человек с наклеенными бровями тряс мою руку: "Ну-с, будемте. Поскольку вы все равно успели запамятовать - Боткин. Ваш личный и, прошу заметить, заклятый врач".

В комнате, оказавшейся гримуборной (и снова я поразился аберрациям памяти - когда, где в своей прошлой жизни я бывал в гримуборных?), находилось еще несколько человек: женщина с горделивой осанкой и испуганными глазами, четыре девушки, мальчик лет двенадцати-четырнадцати и два существа, ни пола, ни возраста которых я не смог определить - эти последние, похоже, были в услужении у остальных. Все чего-то напряженно ждали.

"Теперь мы покидаем тебя, - шепнули Свидетели, - но не огорчайся - мы еще не раз встретимся. Мы найдем тебя, где бы ты ни был. Главное - будь внимателен и постарайся затвердить урок".

Одно из бесполых существ, свернувшись клубком, подкатилось к моим ногам и приняло вид кресла. Боткин щелкнул пальцами. Отовсюду хлынул свет, затрещали электрические звонки, и зеркала, многократно отразившись друг в друге, пропели: "Пожалуйте гримироваться, экселенц!"

 

Мы уже неделю здесь, в этом странном доме без дверей, криво вросшем в скат булыжной мостовой. Я до сих пор не знаю своего имени, но как только меня обрядили в тесный френч защитного цвета и нахлобучили на голову фуражку с полковничьей кокардой, со мной стали обходиться предупредительно и даже подобострастно. Я путаюсь в расположении комнат; кажется, их количество варьируется по прихоти Коменданта. Приблизительно все это выглядит так (снизу вверх): подвал - караулка - наши "апартаменты", в медоточивых устах Коменданта неумолимо обретающие лишнюю "п".

Нас охраняют две команды угорских стрелков, для опознания которых, во избежание недоразумений, нам раздали коробки с цветными карандашами. Помнится, в первые дни мы веселились вовсю, разрисовывая их гладкие стесанные лица. Комендант вовремя остановил нас, предупредив с низким поклоном, что лицо - тропинка к душе. Когда наши сторожа стали понемногу оживать, нам представилась печальная возможность убедиться в правильности его слов.

Я не знаю, что со мной. Боткин уверяет, что это случилось сразу после подписания манифеста об отречении, и сейчас я выгляжу не в пример лучше тогдашнего. Он склонен считать амнезию следствием сильнейшего нервного переутомления. Он славный человек и желает мне добра (мы уговорились скрывать мой недуг от близких), но он не знает ничего. Даже мой дневник не знает ничего.

 

Говорят, дом принадлежал какому-то инженеру. Я часто думаю о нем. Что с ним сталось? Аликс (та, с испуганными глазами, что называет меня "my poor Nicky"), рассказывала, что в эти смутные дни люди исчезают, как пузыри на воде. Иных, с вечера мирно отошедших в объятия Морфея, наутро попросту не находили в кровати, словно ее владелец плотно притворил за собой дверь в область сна.

 

Мы ведем размеренный и однообразный образ жизни. Встаем, завтракаем, гуляем в огороженном высоким забором, подозрительно чистеньком садике, обедаем, беседуем вполголоса о том, что с нами станется, пьем чай, ложимся спать. Это все, что нам дозволено. Барышни жалуются на скуку. Комендант время от времени заводит разговоры о скором переезде в теплые благодатные края, к морю и каштанам, но при этом так далеко уводит глаза, что, должно быть, становится совестно самому.

 

Разумеется, с нами всегда рядом наши верные слуги - фрейлина Инька и лакей Ян. Иногда, потехи ради, они меняются платьем и ролями. Разница нечувствительна.

 

Газет мне здесь все равно не дают (Боткин сказал как-то, что для скорейшего выздоровления мне необходимо читать газеты), так что единственное развлечение - смотреть в окно. Город будто и не подозревает о нашем существовании. Пустынные улицы имеют ошеломленный вид. Лишь изредка из подворотни высунется дворник, переставит с места на место зазевавшегося обывателя - и шмыг обратно. Доходят смутные слухи о заговоре, о готовящемся мятеже, о нашем вызволении, но, боюсь, все это - домыслы Коменданта, который так же безбожно скучает. На днях в его кабинет были препровождены сильно избитые упирающиеся люди. В них я без труда узнал переодетых мещанами караульщиков из первой команды.

Да и город - есть ли он на самом деле? Когда я вглядываюсь в узкую щель мощеного переулка - раньше мне казалось, что он непременно должен вести к большой реке - сквозь майскую зелень и голубизну я угадываю грубую фактуру холщового задника.

 

Караульщикам действует на нервы мое многочасовое напряженное стояние у окна. Позавчера один из них, симпатичный круглолицый парень, долго отгонял меня жестами вглубь комнаты, а когда это не подействовало, вскинул к плечу берданку, что-то сверкнуло, хрустнуло, и сверху, с внешней стороны стекла, посыпались куски отбитой лепнины. На послеобеденной прогулке я подслушал разговор конвоиров: парень был представлен к награде и тут же вывезен из города в неизвестном направлении.

 

Вообще мне жаль этих бесхитростных людей, по чьей-то недоброй воле оторванных от привычных занятий - бортничества и собирания сладких корешков - и приставленных к нам. Лимонки рвутся в их руках, оставляя калеками. От нечего делать они ставят силки на сусликов вдоль наших тропинок в саду. Нас они воспринимают как некое могущественное зло. Сколько раз, не в силах совладать с природным инстинктом, они валились на колени при нашем приближении. А иногда я вижу в их глазах спрессованную черноземную ненависть. По правилам игры мы должны презирать их, но мои дочери (я уже привык считать дочерьми этих рослых барышень, попеременно жалующихся на боли в боку от солдатского штыка), придерживаются совсем иного мнения. С непосредственностью, присущей только молодости, они заводят с конвоирами разговоры о погоде, о городской жизни, просят покачать в гамаке, угадать кличку собачки. Бедолаги в мятых формах без знаков отличий топчутся с ноги на ногу, сжимая потными лапищами приклады охотничьих карабинов, и лишь когда становится совсем невмоготу, один или другой прикрикнет: "Неча мне тут зубы заговаривать, ступай куда шла, фря эдакая!" - и тут же сам зальется тяжелой бурой краской.

Мне особенно приглянулся рассудительный малый с прекрасными синими глазами и рваным шрамом через всю щеку. Будучи в настроении, он, не стесняясь нашим присутствием, выражается примерно так: "И ничаво в энтих царевнах и нету... Подумаешь, тоже сказочки... Да ежели, к примеру, в ихние наряды наших деушек нарядить, то многие из них станут уж дийствительно прелестны... А энтот (это уже обо мне)... Вовсе какой-то нескладный... Тоже мне, помазанник!"

Дийствительно, соглашаюсь я с рыжекудрым Эпиктетом в рваных обмотках. Иногда мне хочется сказать - нет, закричать во всю глотку: что вам до меня? Что мне до вас? Оставьте меня, а если не можете - так хотя бы избавьте от дурацкого, невыносимо тесного френча и ожидания, сгустившегося в углах!

 

Свидетели показали мне тайный ход в библиотеку инженера. Она чрезвычайно пестра и разрозненна. Большую часть ее составляют труды восточных гностиков - чтение, на мой вкус, сколь утомительное, столь и бесполезное - но третьего дня я обнаружил любопытнейший экземпляр "Summa horrori" (в русском переводе - "Сто этюдов о страхе") средневекового схоласта Nicolas'а Secundus'а. Автор на протяжении шестисот с лишним страниц убедительно и не без изящества доказывает, что страх -порождение рассудка, допускающего разделение мира на свое и чужое, на день и ночь. Следовательно, пишет Секундус, чтобы избавиться от страха, надо раз и навсегда избавиться от рассудка, этого мелочного интригана, вечно подсчитывающего шансы на поражение.

Этюдов в манускрипте на самом деле не 100, а 101, так вот в сто первом, изложенном в форме безукоризненного сонета, появляется образ слабоумной туземной девочки, невредимо бредущей голышом сквозь ощеренный ядовитыми колючками тропический лес.

Я перевожу взгляд на бледного, немощного мальчугана, которого все считают моим сыном. Он безнадежно болен, достаточно малейшего пореза, чтобы он истек светлой кровью, будто наполовину разведенной медицинским спиртом (Боткин говорит, что это королевская болезнь, я опять забыл название). Одетый в офицерский мундирчик, он - маленькая, точная и истончающаяся копия меня самого. Еще до переезда сюда у него отнялись ноги. Каждое утро я выношу его в сад. Он цепляется за меня с паучьей нежностью, и тогда я чувствую некое подобие тепла в своей простреленной груди.

 

Еще я нашел книгу без обложки и титульного листа. Как следует из сюжета, некто, живя в центре лабиринта, поджидает дорогих гостей. Прочитав последнюю фразу - "Он окружен тем, что сам окружает, и связывает то, чем связан сам" - я понял, что речь идет о Минотавре.

Я - Минотавр, заключенный в лабиринте без дверей под ротозейским присмотром трех десятков Тезеев. Вглядываясь в свое отражение в зеркале - мое наспех подобранное лицо до сих пор остается чужим - я нахожу в выпученных рыжеватых глазах своего двойника что-то покорно-бычье. Я робкий Минотавр, терпеливо ожидающий заклания, и паскудная Ариадна-Комендант пляшет вокруг меня босиком, завернувшись в алое полотнище и разматывая клубки лжи.

 

Свидетели по-прежнему навещают меня, но я знаю, что скоро нам суждено расстаться. Напоследок они научили меня превращаться в одного из них. Я стремительно уменьшаюсь в размерах, обрастаю чудесной шерсткой никакого цвета, обзавожусь мокрыми розовыми лапками, вертким голым хвостом и подвижным носом, знающим обо всем на свете. Вместе со Свидетелями я исступленно исследую топографию городских подвалов. Теперь мне известно, что все подвалы одинаковы, во дворце ли, скобяной лавке или ночлежке: всюду, перебивая прочие запахи, одинаково остро, сладко и печально пахнет сырой землей.

 

Нас будят посреди ночи электрическими звонками, сразу вспыхивает свет. Готовясь к переезду, мы приучились спать одетыми, наши вещи давно собраны и упакованы. Третий звонок означает, что мы должны спуститься вниз. В дверях я оборачиваюсь на шорох и замечаю в углу комнаты Свидетеля. Он стоит на задних лапках и помавает передними, то ли прощается, то ли чистит мордочку.

Вы в опасности, говорит Комендант, войска инсургентов вошли в город, говорит Комендант, вот-вот начнется артобстрел, говорит Комендант. Мы вынуждены временно перевести вас в подвал, пока не будут произведены все необходимые приготовления для вашей скорейшей отправки. Дочери радостно шушукаются за спиной - наверняка море и прелестные полосатые кабинки для купанья - я же, пытаясь усмирить бухающее в горле сердце: неужели-неужели-неужели - надменно осведомляюсь, созданы ли там, внизу, достойные условия.

О да, конечно, все условия, соглашается Комендант, он тоже как-то непонятно-радостно возбужден, потирает руки, отдает направо и налево бессмысленные указания о брезенте и лопатах. Боткин, насмешливо приподняв светлую бровь, советует Коменданту принять спиртовой настойки каннабиса.

Наш торжественный спуск в подвал прерван появлением угорского старика-капрала. Он валится мне в ноги, целует мои сапоги, приговаривая: "Отец... отец ты наш" - из его глаз, смывая грубо нарисованные черты лица, текут настоящие горячие слезы. Недоразумение быстро устраняется, старика приводят в чувство, он просто пьян, через минуту, совладав с собой, он уже цедит: "У-у... гнида, кровопивец..." В подвале нас выстраивают в два ряда, я и моя семья в первом ряду, Боткин и слуги - во втором. Какой-то милый предусмотрительный человек принес кресло, чтобы усадить царевича. Подняв на меня глаза, утопленные в желтом воске, мальчик спрашивает: это для группового снимка, папа? - и тут я вспоминаю - застывшие нарядные фигуры - коронация - празднование трехсотлетия царствующего дома - путешествие в Азию - императорская ложа - но здесь происходит совсем другое.

Комендант, выступив вперед, деревянным голосом читает слова, теперь лишенные и тени смысла. Не успевает он закончить, как я слышу свой ввинчивающийся в пустоту голос - простите, я не понял! - и Комендант послушно начинает читать заново, пока наконец не добирается до лязгающего слова из трех слогов.

Мальчик мой: мы никуда не едем. Мои дочери, бледные цветы на поле брани: мы никуда не едем. Alexandrine, жизнь, Сашенька: мы не едем никуда.

 

Потом меня, простреленного навылет, запихивают в яму. Яма превращается в черный туннель. Непонятная сила тащит меня вдоль сочащихся едкой дрянью стен, но, кажется, это выход из лабиринта. Впереди брезжит свет.

Чьи-то сильные большие руки подбрасывают меня вверх. Опрокинутое бородатое лицо склоняется надо мной. Я вижу шевелящиеся губы. Слышу атональный рев, рык штыковой атаки, вопль всех убиенных, глухой кровяной гул застенка. Потом шум распадается на звуки, звуки складываются в слова, слова обретают смысл:

- Николка! Наследника Бог послал!

 

 

КАИН

Иван так и представлял себе их встречу. Вот Олег со стуком разувается, вот входит, на мгновение застывает и, разбрасывая руки, орет: Ванька! Вернулся! А мать плачет, глядя на братьев.

Ты мне сейчас не рассказывай ничего, сказал Олег, хотя Иван и не собирался ничего рассказывать. Среднее специальное и контузия. Про музыкальную школу я вообще промолчу. С такой биографией тебе дорога знаешь, куда? Ну, допустим, сказал Иван. Ничего не "допустим", бляха. Максимум тебе дорога - на завод или в ментовку. А это западло, так ведь? Ну, допустим, повторил Иван. В принципе становилось даже интересно. У меня сейчас бизнес, сказал Олег (он произносил "биз-неззз"). И серьезный. Охранное агенство, понял? Нужны парни, которые умеют стрелять. Трень? - спросила гитара. В кого, перевел Иван. По ситуации. Короче, в понедельник я сведу тебя с Тамерланом.

Ивану захотелось рассмотреть Олега поближе и повнимательнее, особенно его глаза. Но глаза у Олега были где-то очень-очень далеко. Тамерлан, это ---. Бригадир у буратин. Да ты не газуй. Это же биз-неззз. Что было - прошло, надо жить сегодняшним днем. Тамерлан мужик нормальный. Между прочим, у него много пацанов из ваших. Оттуда.

Иван чувствовал, как в голове нарастает звон - тот самый, который теперь мешал ему верно слышать ноты и различать оттенки цветов. Это не из наших, сказал он и отложил гитару. Пойдем покурим.

Когда Олег вышел вслед за ним на лестничную площадку, Иван сказал: а это за наших пацанов - и, уже не слыша ничего, медленно, как во сне, вдавил ватный кулак в ненавистную безглазую харю.

 

Олега увезли на "скорой". Мать тихонько плакала где-то в комнате, Иван курил на кухне. Ватное отупение прошло. Теперь каждый звук имел цвет, плотность и вес. Звуков было много, и они не смешивались. Из их сочетаний получались мысли, оформленные в виде простых мелодий. Одна из таких мелодий подсказала ему выход. Для того, чтобы отыскать в четырех гладких кухонных стенах замурованную дверь, надо было взять топорик для мяса, закатать рукав и наотмашь рубануть по руке, пролившей кровь брата.

 

 

ТЕМА ЧУДОВИЩ IN E-min

Летова памяти

 

Adagio. В общем, добавляет старый Тупак (выдержав в этом месте соответствующую паузу), люди Деревни были готовы резать друг другу глотки.

Старый Тупак действительно стар, он старше всех в Деревне. При этом отнюдь не возникает впечатления, что ему пора собираться в путь-дорожку. Наоборот, задумываешься о бренности и незащищенности всего, что не Тупак. Его глиняный прищур, его тяжелые руки, синие от наколок сплошной страшной синевой, его сапожищи, облепленные грязью, его хтонический перегар. Обстановка маленькой придорожной корчмы, где мы сидим, кажется наспех слепленной из папье-маше.

Понятно, что Тупак на это клал с прибором. Зато окружающим здорово не по себе, и в особенности тому парню за стойкой, он же и бармен, и кассир, и хозяин заведения. Парень пучит глаза и выдвигает челюсть, изображая борьбу с послеобеденной дремотой. На самом деле это стылое оцепенение жертвы. Посетителей немного и становится все меньше, они кукожатся и тают со слабым мерцанием, стоит только Тупаку навести на них свое рептилье око.

 

Presto. Если верить Тупаку, Беглецов было трое. Припасы кончились на шестые сутки. Того съеденного бедолагу причислят к лику святых задним числом.

Памятник Беглецам по сей день возвышается у хозблока. Издали кажется, будто он слеплен из хлебного мякиша. Первый сидит на корточках по старой каторжной привычке, Второй обнимает брата за шею, другой же рукой то ли показывает куда-то вверх, то ли, наоборот, грозит небесам.

Имена героев не сохранились. Известно, что вскоре, не поделив смазливого парнишку из вновь прибывших, они воспылали друг к другу лютой ненавистью. Поединок на ножах у Гнилого лога. Глоток вонючего спирта, который маньчжуры проносят через границу в бычьих мочевых пузырях, запрятанных в шаровары. Сердитое багровое солнце. Умри сегодня, гад, а я завтра.

Так оно, к слову, и вышло.

Не то чтобы люди узнавали о Деревне по каким-то тайным каналам - нет, скорее сбитые в кровь, покрытые язвочками "китайской розы" ноги сами вели их сюда. Когда впереди нет света, идешь больше на запах, говорит Тупак, склонный в силу возраста к глубокомысленным обобщениям.

Слабые, как положено слабым, гибли в трясине, становились добычей диких зверей, а то и, наполовину сойдя с ума от настырного гнуса, возвращались назад. Там, у запретки, их уже ждали. Собаки, чуя близкую забаву, рвались с поводков. Румяный прапорщик поправлял портупею, вспоминая о любимой девушке в городе Тугарине, куда он скоро поедет в отпуск.

Сильные же добирались до Деревни, шатаясь от голода и потери крови.

 

Sostenuto. Первое время люди Деревни пробавлялись набегами на соседей. Вниз по течению Бултыша обитали кроткие луноликие хлысты, давно отрезанные от мира, коим, как они полагали, по сю пору правит Петька-Антихрист. Зато выше стояли богатые крепостцы, окруженные рвами и частоколами. Там жили солдатские вдовы. Они жгли тайгу, распахивали пустоши, сеяли рожь, а в случае тревоги поднимались в ружье, как одна. Отец Тупака с гордостью показывал сыну глубокий темный шрам на запястье, оставленный зубами озверевшей бабы, когда гогочущая орава волокла ее в молодой ельничек. Эта крепкая коротконогая женщина выносила в своем чреве Тупака и двух его братьев.

Так в Деревне появились женщины, скот и даже рабы, чтобы пасти скот и возделывать землю. Цивилизация с ее крикливыми чудесами пришла значительно позже.

Старый Тупак делает едва уловимое движение бровью. Хозяин стряхивает лживую дремоту и спешит к нам с двумя бутылками темного пива. Тупак поддевает пробку ногтем. Бутылка говорит:

- П-с-с-сссст, чпок!

 

Agitate. Люди Деревни проморгали опасный момент, когда Деревня впустила в себя внешний мир, а он давай раздуваться, как базарный мыльный пузырь, отражая то, чего нет, что не попробуешь на зуб и не зажмешь в кулаке.

Казалось бы, дрянь, дешевые фокусы для фраеров, но стоит незрелой душе один раз засмотреться на эти разноцветные блики - и пиши пропало.

На очередной сходке ржавый вор по кличке Рафа неудачно выразился насчет сырого мяса, тайное пристрастие к которому, он слыхал, многие сохранили по сей день. Каковое пристрастие, по мнению Рафы, суть пережиток диких времен и причина расстройств кишечника, частых у жителей Деревни. На первый раз Рафу простили, посоветовав не умничать.

Затем появились пророки и предтечи, неубедительно толкующие о мессии, который избавит Деревню от наступления сучьего мира.

Это уже была внутренняя капитуляция.

Сучий мир тоже не дремал. На том берегу Бултыша, аккурат напротив Деревни, за одну ночь вырос рабочий поселок с трактиром, крашенным в три казенных цвета. Закололи слух новые слова: телетайп, целлулоид, аэроплан.

Все чаще то один, то другой из молодых задумывался, словно проваливался в некую запретную область, застыв на корточках и напрочь позабыв о приклеившейся к губам подсолнечной шелухе.

И тогда кто-то очень глупый или, наоборот, чересчур умный пустил слух о чудовищах.

 

Posato. Вверх по течению был кирпичный завод, принадлежавший, как говорили, Главному Суке здешних мест, который кем-то там приходился государю императору.

Весьма кстати пьяный ачинский мещанин, возвращаясь с неудачных торгов, вывалил со зла несколько возов красной глины в реку - а дальше пошло как по-писаному. Тут же заговорили о казнях египетских, светопреставлении и обо всем таком прочем, что только и занимает досужие умы простолюдинов.

Через несколько недель к Главному Суке привели низкорослого человека с куском черного кровоточащего мяса вместо лица. Человек этот на далее как полчаса назад, хорошо выпив и закусив в трактире, распространялся о перерожденцах.

Выяснилось, что поколотили его главным образом за неплатежеспособность и наглые городские шуточки, с которыми он приставал к бабам. Главный Сука брезгливо шевельнул толстыми пальцами, низкорослого поколотили для порядка еще немного и отправили под конвоем в город (он оказался беспаспортным), но жуткое слово было произнесено вслух.

Перерожденцы-де, по словам городского болтуна, жили в ямах, наполненных стоячей дождевой водой. Она же, эта мертвая вода, текла в их жилах вместо крови. Питались диким медом, болотными газами, кладбищенской земляникой и душами христиан. Принесло их на наши головы красным ветром с ерманской стороны.

Их царя звать Иеровоам Последний, он спит в трухлявом дупле, а как проснется, тут и конец всему.

 

Lento. Тертые люди Деревни сперва только посмеивались над этими небылицами. К тому же молились они уже давно не бледному христианскому богу, а своему собственному божку по кличке Сивый - слепому вселенскому урке с очень длинными и цепкими руками. Но когда в ночь на Новый 1909 год у сводной сестры Тупака пропала из люльки двухмесячная дочурка, в Деревне перестали смеяться.

Ни поход по льду на тот берег, ни жестокое избиение заречных (а заодно и подвернувшегося пристава) не вернули ребенка к жизни. Ее нашли утром в сугробе. Крошечное худое тельце было иссиня-белым и слабо светилось изнутри. Обезумевшая мать попыталась разжать пальчики - они отломились со стеклянным звуком.

Из девочки не вытекло ни капельки крови. Нисколько не удивительно, учитывая зверский мороз, непривычный даже для тех мест. И все же в толпе заволновались. Кое-кто, пряча глаза, хмуро и неумело крестился. Маленькую покойницу сожгли под завывания матери.

 

Vivace. К лету даже очень умные гады уже не помнили, что это они распускали страшные слухи, а если б и вспомнили - сочли бы за лучшее промолчать.

Рафа, частенько ошивавшийся в трактире, был допрошен с пристрастием - не видел ли чего, не слышал ли? Рафа нес полную чушь, но вдруг обмолвился (к тому времени гнус покрыл его, раздетого и привязанного к сосне, почти целиком), что перерожденцы потому и перерожденцы, что умеют притворяться обычными людьми. То есть они были людьми, пока их не укусил в сердце громкий мотылек . С этого момента они уже не они, а полые людские оболочки, разгуливающие среди живых. Отличить перерожденца можно по темному родимому пятнышку на нижней губе.

Сообщением Рафы заинтересовались, страдалец был развязан, но, к сожалению, ничего путного больше не сказал. Тогда помянули ему сырое мясо - и в тот же вечер Рафа сменил золотую масть на дырявую.

Неделю спустя торговку по кличке Двужилка нашли в бане убитой. Кто-то надвое развалил ей голову топором, как арбуз, а после изнасиловал. Двужилкина смерть, до поры неведомая ни ей, ни людям, росла у нее под губой в виде здоровенной бордовой бородавки.

Сводная сестра Тупака открылась, что она сама спьяна выбросила дочку на мороз, озлившись на беспрерывный плач. Ее признали перерожденкой и утопили в Бултыше. Точнее, сперва утопили, а потом признали.

При встречах люди Деревни напряженно всматривались друг в друга, как в чужих - и понемногу становились вправду чужими. Если на больную голову слишком долго глядишь в темный угол, боясь увидеть мертвого младенца, в конце концов обязательно его увидишь, комментирует старый Тупак.

В общем, в Деревне намечалась большая резня, совсем как в добрые старые времена.

 

Amoroso. Старый Тупак прерывает рассказ, чтобы соорудить самокрутку. Для него это целый ритуал. Пока он уминает коричневый табак и скользит языком по краю бумажки, проходят десятилетия: грубые подростковые забавы, вкус кожи маленького веснушчатого наложника, выбитый из рогатки глаз, смерть отца, ночные вылазки на Энский тракт, неурожайные годы, смерть жены и первенца во время эпидемии "китайской розы", подавление бунта дырявых на строительстве плотины через Бултыш, смерть друзей, коронация в законники.

На самом деле тогда Тупак спас людей Деревни от самих себя. Он обнаружил настоящего перерожденца.

Враг замаскировался лучше некуда. Оказывается, все эти годы он работал под деревенского дурачка Аношу. И насчет отличительного знака, этой чертовой родинки на губе, все было продумано с самого начала. Когда Аноше шел седьмой годик, взбесившаяся кобыла ударила копытом ему в лицо. У него были чудные огромные - "такие синие, что аж белые", как сказала одна разбитная бабенка - глаза, а на остальное лучше было не смотреть.

Аношу все любили, потому что таких любить легко. Он делал все, что вздумается: мазал лоб и ладони говном, пугал девок, обнажая торчащий уд, разорял птичьи гнезда, лазил в дупла и ел дикий мед, не обращая внимания на разъяренных пчел. За этим занятием Тупак его и застал.

Странно, но в Деревне нисколько не удивились открытию. Люди как бы умиротворились тем, что вот наконец узрели перерожденца, а он совсем нестрашный, давным-давно знакомый, почти родной.

Тем не менее посмотреть на Аношу в его новом качестве ходили целыми семьями. Дурачок сидел в новенькой березовой клетке, обряженный для смеха в вывернутый тулуп. Ему приносили сладкую репу и калиновый взвар в туесках. Аноша объедался и обпивался - наверное, впервые в жизни - курлыча от удовольствия. Приезжал даже Главный Сука на чуде из чудес - зловонной безлошадной повозке, постоял минутку, сунул сквозь прутья длинную карамельку в пестрой обертке и уехал.

Старый Тупак сейчас уже не помнит, как звали ту девчонку в не по возрасту коротком платьице линялого цвета. Помнит только, что нос у нее был вечно облуплен, а круглые загорелые коленки - в подсыхающих болячках, вот и все. В первый день она хохотала громче всех, глядя, как Аноша трясет своей соломенной головой и скалит длинные лошадиные зубы, расправляясь с вареной требухой. Потом вдруг примолкла и посмотрела на Тупака так, что ему захотелось по-маленькому, как в детстве, когда уж очень сильно напакостил и все об этом узнали. С тех пор он почему-то больше не испытывал гордости за поимку Аноши. А девчонка стала приходить к клетке каждый день.

Ну и, само собой разумеется, однажды дверца клетки оказалась незапертой. Здесь старый-престарый, дряхлый-предряхлый Тупак начинает засыпать на глазах, путаться и сбиваться, шамкать и мямлить - того и гляди, рассыплется мелким речным песочком. В общем, внятных объяснений - кто? как? почему? - от него не добьешься.

А нам и не особенно нужны его объяснения.

 

Allegro assai. Прошло две недели, прежде чем их нашли. Они прятались в покинутой медвежьей берлоге, вот дурачки, медведи же иногда возвращаются в покинутые берлоги. Они жили там как муж и жена. Целых два раза они жили как муж и жена, сказала с вызовом девчонка, и ее отец и братья сразу стали очень бледными и серьезными. И еще девчонка сказала: не трогайте его, падлы, не трогайте его, он добрый, куда вы его, зачем, он же добрый, он же ничегоничегоничегошеньки, ну, пожалуйста, родненькие мои, не трогайте его никуда.

Тупак не пошел с остальными в тот старый сарай на окраине Деревни. Он не заметил, как сзади к нему подошел вор по кличке Щетина, бренча оловянной ложкой об оловянную же миску. У заречных Щетина прослыл духовидцем - слава смутная и лукавая, ничем не подтвержденная, но тем более прочная. В Деревне были уверены, что Щетина просто маленько двинулся головой на общем фоне.

Щетина сказал: я бы не хотел знать, что там сейчас происходит. Но моя беда в том, что я прекрасно отдаю себе отчет, что там сейчас происходит. И еще он сказал: велико милосердие Сивого. Он отпускает нам жизни ровно столько, чтобы мудрые не успели обрести силу, а сильные - набраться мудрости. И это для нашего же блага.

Сукой мне быть, добавляет старый Тупак, если я понимаю, что он хотел этим сказать.

 

 

НОЖНИЦЫ

Пасхальный рассказ для Кости

"В чем смысл Вед?", спросили отца ангелы, люди и асуры. "Дамьята - сдерживайте себя", сказал отец могущественным ангелам. "Датта - приносите дары", сказал отец нищим людям. "Даядхвам - будьте милосердны", сказал отец злобным асурам.

 

Сколько себя помню, эта дверь возбуждала во мне какое-то щемящее любопытство.

Дело не в том, что человеку пяти лет от роду любая запертая дверь просто обязана казаться заколдованным входом в игрушечный рай или перманентный зоопарк. Эта, именно эта дверь даже для моих пятилетних мозгов была какая-то очень НЕПРАВИЛЬНАЯ.

Все подъезды нашего длинного, а во снах еще длиннее, пятиэтажного дома глядели, как полагается, во двор - и через двор на своих угрюмых собратьев. И лишь она, эта дверь, торчала одна-одинешенька на фасадной (читай - обращенной к частному сектору) стороне. Ровно посередине, без козырька и ступенек, как голая дура.

Что здесь должно было быть или, во искупление тяжелого оборота, - чего здесь не стало? Какая призрачная вывеска украшала этот линялый фасад? Станция юных техников, аптека-оптика или все-таки филиал "Детского мира"? Вот что меня больше всего занимало: недосказанность, свойственная всякой вещи, которая не используется по назначению.

Годы спустя я догадался, что все было проще - очередное маленькое открытие из серии "чудес-не-бывает". Четвертый или пятый подъезд хотели сделать проходным, но что-то, видимо, не срослось у строителей. Иногда пожалеешь об утраченном обычае замуровывать зодчих в стене, чтобы стояло крепче. И вообще Санта-Клаус мертв.

 

........................................................................................

 

Однажды меня, спеленатого и орущего, гордо внесли в новенькую квартиру (вероятно, она еще пахла мастикой и стройбатовской "Примой"). Потом были дни, когда асфальт у подъезда был усыпан бледно-зеленой хвоей. А потом я сунул скомканный червонец соседке, которая согласилась помыть полы и заодно отдраила окна так, что казалось - стекол нет в переплетах, - и вручил ключи от входной двери малознакомым людям.

Мое возвращение сюда спустя без малого десяток лет было похоже на бегство. Быстрая прокрутка: частный сектор за одну ночь пожран подозрительно скорым и ладным пожаром, и вот уже на строительном пустыре подрастают слепые торцы, девчонки со смешными тонкими ногами превратились в дебелых мамаш, темноватые герои наших пацаньих историй: Гыч, Подарок, Беркут, Гараня - отсидев положенное, теперь мирно паслись на пятачках, стреляя мелочь - и честное слово, я не очень переживал, что все вышеописанное происходило без меня. Как ответственного квартиросъемщика (этот важный, с надутыми щеками, чем-то смутно угрожающий термин я впервые в жизни услышал в домоуправлении, когда пришел заявить о своих правах на жилплощадь) меня беспокоило другое.

В квартире завелся домовой.

У домовых вообще сложный характер, но мне попался что-то уж очень дерганый и проказливый - не по-хорошему проказливый. Впрочем, его можно понять. Эти обшарпанные стены повидали слишком много насельников, и у каждого был свой способ украсить быт.

Я начал терять вещи - вернее, вещи сами выпадали из поля зрения, будучи у меня под носом. Очки, зажигалки, компакт-диски, носовые платки обзавелись собственными маленькими причудами. Мешки с мусором, пядь за пядью отвоевывавшие кухонное пространство, по ночам шуршали и потрескивали, переговариваясь. Утром я мог сунуть в карман пальто недочитанную книгу - а после перерыть весь дом в ее поисках.

Довольно скоро я перестал обращать внимание на табачные крошки, рассыпанные по всем горизонтальным поверхностям. Мне вполне хватало общества собеседников, которые являются по первому зову и уходят, растворяясь в полоске рассвета между штор. Обугленные розетки будили во мне застарелую боязнь быть убитым током. Само собой, выйдя из дома, я вспоминал про незавернутый кран или включенный утюг - и скачками несся обратно через весь огромный двор. При этом я понимал, что для окружающих я, в сущности, невидим. И только местное юное шпанье, ухватками и калибром нисколько не отличающееся от шпанья образца восемьдесят лохматого года, провожало меня длинными взглядами, посиживая на корточках у подъездов.

На самом деле никто не любит возвращаться куда бы то ни было - это всегда слишком похоже на бегство.

 

........................................................................................

 

В тот вечер Триша вытащил меня подышать свежим воздухом, как он выразился. Подозреваю, впрочем, что ему просто хотелось поболтать. Погодка была самая подходящая для прогулок и разговоров: вчерашнюю оттепель подморозило снизу, а с неба еще летел липкий снег пополам с дождем.

На днях случилось солнечное затмение, умер во сне Егор Летов, двухметровые сосулищи валились с крыш, а крепкие молодые парни, ранее не страдавшие повышенной метеочувствительностью, падали в обмороки, и на территории всей европейской части страны с людьми происходили непонятные вещи.

У меня кончилось курево, на пути был маленький, доживающий свой век продуктовый павильончик из тех, где за прилавком стоит красномордая тетя и окрестным старушкам отпускают муку в кредит. Я шагнул к крыльцу, Триша крикнул что-то предостерегающе, на мгновение за его плечами встали ослепительные крыла, а сверху с мерзким царапающим звуком обрушилась глыба серого снега. Я едва успел отскочить. В следующий момент в окне лязгнула железная штора, но я рассмотрел там, в пещерной глубине, вполне евангельскую картинку: свеча и благоговейно склоненные над ней лица продавщиц. Кажется, они пили чай.

"Электричества нет", сказал догадливый Триша.

Мы приземлились у ворот Ширинского парка, где нас ждал Аким. Мы долго шатались по неверным оступающимся тропинкам в мокрой темноте и наконец вышли к памятнику первым маевщикам. Отсюда, с вершины холма, открывался вид на засыпающий город. Рядом маячили бетонные опоры колеса обозрения, сгоревшего с десяток лет назад - урбанистический Стоунхендж, разрисованный матерными рунами.

Аким рассказывал о своих переживаниях в эти черноватые дни, в частности, о кошмарном сне, который снился ему уже не в первый раз. Там были как-то задействованы расшитое полотенце и зеркало - в это зеркало ни в коем случае нельзя смотреть, но его нужно во-что-бы-то-ни-стало принести, завернув в полотенце, в некое условленное место, и тогда все снова станет хорошо. Глядя на Акима - цельнолитой панцирь из палладия, надкрылья оторочены мехом, последний писк ангельской моды - можно было только гадать, как это "снова хорошо", если у Акима уже все хорошо навсегда.

В свою очередь Триша рассказал о странной войне, которую вороны объявили местным жителям. Особенно доставалось от птиц владельцам свеженьких краснокирпичных коттеджей, как грибы растущих на окраине парка ("через пару лет здесь будет элитный район", вставил Аким). Вороны, говорил Триша, будто разом сошли с ума: иные пикировали на затейливые жестяные флюгера, иные бились в окна, круша мощными клювами дорогие стеклопакеты. Бывали случаи, когда особняки в три этажа и выше штурмовали целые стаи на протяжении нескольких дней.

"Здесь есть какой-то умысел", заключил Триша, склонный к мистике.

"Пернатые пролетарии", усмехнулся Аким.

Я давным-давно знал все про ворон и про их серую воронью страну, которая находится с изнанки городских тротуаров. Знал я и про Ширинский парк, разбитый на месте огромной братской могилы. В эти живописные ложбины сваливали тугаринских купцов и гимназисток, потом свои пускали пулю в затылок своим, потом они менялись местами, и все вместе, пересыпанное суглинком, в разрезе походило на слоеный пирог. А еще раньше здесь было капище древних умрудов.

Со мной случился припадок похмельной болтливости, когда говоришь вроде бы складно и остроумно обо всем на свете сразу - на самом же деле только для того, чтобы убаюкать словами свой страх. Я боялся момента, когда придется возвращаться в пустую комнату с обшарпанными стенами, кипами коммунальных счетов по всем углам и фотографиями сына на рабочем столе ноутбука - и хотел отодвинуть этот момент, насколько возможно, и говорил, говорил.

Кажется, я начал с того, что смерть - это ссылка: далеко и надолго, но почта все-таки ходит. Наши воспоминания суть письма отсюда туда; подумаешь, одно-другое затерялось в паводок или распутицу. Опытные ссыльные знают, что в таких случаях конверты надо нумеровать. Рано или поздно все будет доставлено, распечатано и прочитано. И вот они, наши мертвые, стоят на том берегу широкой бурной реки и машут нам - кто полупрозрачной детской рукой, кто платочком. И переживают, и обижаются, если почтальон вдруг запоздает.

"Женщину тебе надо", сказал заботливый Триша, выслушав. "Обычную, земную".

Аким задумчиво покивал.

Сразу после этого мои друзья перешли к толкованию одного из аспектов знаменитого тройного "да" Праджапати, имеющего непосредственное отношение к ним: постарайтесь сдерживаться, парни, просто постарайтесь сдерживаться, о'кей?

 

........................................................................................

 

Мы простились на перекрестке у бывшей Семисимеоновской церкви - Триша с Акимом, косо взмыв над мерцающей мостовой, полетели куда-то пить кофе, я же, сославшись на срочные дела, побрел к себе. Никаких дел в половине двенадцатого ночи у меня, разумеется, не было и быть не могло. Мне все казалось, будто я сказал не то слишком много, не то слишком мало, не то просто - не то. И еще казалось, будто я что-то очень важное оставил дома или, наоборот, прихватил с собой какую-то совершенно ненужную вещь.

Между тем улица у меня под ногами начинала потихоньку выгибаться, пружинить, горбиться ледяными наростами. Было полное ощущение, будто я иду по спине дракона. Слава Богу, впереди подмигнула вывеска круглосуточного магазина, а от него до дома - рукой подать.

Пятачок перед магазином, как обычно в это время суток, был ярко освещен и весьма обитаем - даже чересчур, на мой вкус. Стоял сочный гогот, булькало старое доброе порошковое пиво, перетекая из пластиковых емкостей в молодые желудки. Сквозь мобильные тары-бары слышалось даже - или это почудилось? - треньканье явно анахроничной шестиструнки.

Я вошел внутрь, пропоротый перекрестным огнем с двух скамеек. Зажав рану, доковылял до прилавка, купил бутылку "Гессера". Прямо отсюда, от кассы, до моего подъезда с кодовым замком, крепостным рвом и подъемным мостом какая-то сотня шагов. А там, если что, напалма и шрапнельных гранат хватит.

Когда я выходил из магазина, меня окликнули.

 

........................................................................................

 

Кто вырос в этих черных дворах, кто хоть раз дрался зимним вечером на пустыре за школой, кто половину детства мечтал достать настоящий кастет, тот знает: единственное верное решение в подобных случаях - повернуться лицом к толпе и ждать.

Они уже шли ко мне сами, не спеша - куда я от них денусь - вразвалочку, на ходу по-шакальи пе-ре-груп-пи-ро-вы-ва-ясь в неширокое полукольцо. Позади меня была слепая торцевая стена дома, моего дома. Вот у этой стены, Костя, нас всех и убьют однажды.

Мне не нужно было видеть лиц, чтобы понять: именно их я ненавидел и боялся всю жизнь. Может быть, не этих троих конкретно, но таких, как они. Приземистых и коротконогих, с втянутыми в покатые плечи маленькими головами (пьяные свадьбы в двухэтажных рабочих кварталах, поколения инбридинга, целые города сестроёбов). С замедленной, плохо прорисованной пластикой персонажей третьесортного shooter'а - у аниматора болел зуб, да и вообще движок был слабоват. И вечные всесезонные шапки-гондонки, сдвинутые на затылки - эти скоморошьи колпаки меня почему-то всегда и смешили, и пугали одновременно.

Я не помню, не понял, н е п о м н ю н е п о н я л вопроса, с которым ко мне обратился главный. Конечно, никаким главным он не был, просто в отличие от двух других непостижимым образом умел связать несколько слов (что это - мутация, экспериментальная модель или слабый всхлип эволюции?). Они уже сосали мое пиво, передавая по кругу и сплевывая мне под ноги.

Магазинный фонарь бил в глаза. В этом жестком свете передо мной стояли трое мальчишек, у каждого из которых, кроме семечной шелухи, наверняка было за душой еще кое-что: мечта (ну, допустим), второй курс училища тире техникума (вот уж вряд ли) и прыщавая девочка в общежитии напротив.

У одного в расстегнутом вороте куртки белела голая детская шея с надувающейся и опадающей жилкой. Глядя на нее - вполне уже отстраненно, из палаты реанимации, что ли - я вдруг четко увидел, что будет дальше.

 

........................................................................................

 

К этому времени меня интересовал только один вопрос - вправду ли ночью кровь черного цвета? Я опустил руку в карман, погладил холодные стальные кольца, и они дрогнули в ответ.

Взять трепещущий инструмент за брюхо, как небольшую злую рыбу.

Отвлекающее движение.

Дирижерский взмах, и - точно в проклятую жилку, которая секундой раньше так меня зачаровывала.

Это - правой. Локтем левой заехать в переносицу второму ублюдку, не услышав - всем суставом почувствовав хруст ломаемого хряща. Третий пятится, по инерции бормоча свое "э, братан". Кровь нормального густо-красного цвета. Наоборот, другие цвета как бы глушатся ею. Картинка получается такая: есть красное и все остальное, что не является красным. Кажется, это называется "цветоделение". И, кажется, первый готов слишком быстро.

Зазубренные острия входят между ребер как по маслу, нащупывая в тесной нутряной тьме путь-дорожку к жизненно важным органам, входят и выходят, кругом ни души, раз, и еще раз, ну, один-единственный разочек --- и, наверное, я поздновато опомнился, потому что последний все-таки успел слинять. В стеклянных дверях магазина мелькнуло белое встревоженное лицо. Зажглось окно, потом другое, третье - ты, ты и вот ты - в соседнем доме.

Еще одно запоздалое наблюдение: кровь не похожа ни на вишневый сок, ни на кетчуп, только на кровь.

 

........................................................................................

 

У меня хватило ума не побежать сразу, не ломануться в родной подъезд, хлопая дверьми, стуча ботинками и спотыкаясь, хвататься за тряские перила, потом греметь ключами, никак не находя нужный. Я медленно-медленно пошел по периметру дома, почти вжимаясь в стену. Через несколько шагов меня вырвало теплой желчью с пивным привкусом.

Конечно, сигнал на опорный пункт уже поступил. С машинами и бензином у мусоров вечная напряженка. "Что там?" (зевая). "Два ножевых на Воскресенской". "Это на пятачке, что ль, опять?". "Угу" (толстые пальцы сдирают фольгу с плавленого сырка). "Блядь, когда там игровые автоматы уберут? Чуть не каждую смену...". "Ладно, не ссы, девчонка. Щас Михалыч чай допьет - и вперед. Давай-давай, бля! Прорвемся!". "Погоди, мне домой позвонить надо. Лерке обещал". "Она у тебя в какой пошла?". "В пятый". "Невеста. Ладно, десять минут".

Через десять минут я должен быть дома, раздетый и лежащий на диване с натянутым на голову одеялом. Спящий, как глухой сурок в коме.

Я повернул за угол и увидел их.

 

........................................................................................

 

Идиот, вот идиот - как я мог забыть про пеших патрульных. Скромные блюстители порядка на отдельном вверенном участке, простые парни с открытыми кирпичными лицами, они были прямо по курсу, они - неумолимо - надвигались - на меня, поигрывая рациями.

Я увидел их, а они увидели меня, и ничего не произошло, кроме обмена напряженными взглядами. Они еще не знают, но узнают обязательно, минутой раньше, минутой позже. Я прошел мимо (или насквозь) и снова завернул за угол, и опять припал к шершавой стене.

Я почти наяву слышал в гулком ночном воздухе шипение и хруст мембраны, чточтоканье тугоухого сержанта, не понял, повторите, теперь да, слышу, да, понял, да, да --- да, я спалился по полной, они видели меня в двух шагах от места преступления, и у них профессиональная память на лица. А эта тварь в магазине дала мое описание, а этот сбежавший гоблин подтвердит и опознает. Я тихонечко завыл и пополз обратно, навстречу своей смерти, на яркий магазинный свет.

 

........................................................................................

 

Это и спасло мою дрянную душу. Хитрые мусора, получив ориентировку, пошли в обход, надеясь принять меня под белы руки у самого подъезда - в том, что они успели пробить адрес, я нисколько не сомневался. Видит Бог, скажу я следователю, видит Бог (да ведь и мы видим Его ежечасно, ежесекундно, только по всегдашней трусости отводим глаза), это было непреднамеренно, в целях самозащиты и само собой, в состоянии аффекта, и я не знаю, отвяжитесь, пошли вон, я понятия не имею, как чертовы ножницы оказались в моем кармане.

Помнится, при каждом движении я ронял наземь одну из очень нужных деталей организма и все прижимался к стеночке-стене, умоляя, чтобы она взяла меня к себе. И в конце концов стена согласилась, со скрипом подалась внутрь, и я провалился в пыльную стоячую могилу.

 

........................................................................................

 

Когда глаза привыкли к темноте, я увидел нечто вроде подсобного помещения, заваленного рухлядью. Здесь были серые от старости доски, носилки с засохшим цементом, какие-то выщербленные и лоснящиеся, будто навощенные, палки - при ближайшем знакомстве они оказались останками грабель и лопат. Под ногой звякнул аптечный пузырек. Остро пахло дерьмом, свежим и не очень, человечьим и иным.

Я щелкнул зажигалкой и приступил к детальному осмотру своего волшебного грота. Своих говенных сокровищ, ага. Что ж, Санта-Клаус действительно мертв, а ты еще нет.

Некогда здесь хранили хозяйственный инвентарь для субботников, проводившихся два раза в году - перед октябрьскими и майскими праздниками. Потому-то дверь и была заперта заботливой управдомьей рукой, а ключ висел на толстой связке, а связка - на гвозде в прихожей, поверх обоев в кирпичик. Но это было давно.

В дальнем углу что-то тускло блеснуло. Медный шпингалет для ванной комнаты, всегда напоминавший мне богомола, который сложил лапки.

А к шпингалету была приделана Дверь.

Странно, что я сразу ее не узнал. Та, наружная, была грубой фанерной подделкой - недаром она так почернела от времени и дождей, словно обуглилась. Настоящая Дверь нисколько не изменилась за эти никчемные полтора миллиона лет. Потому что это была ПРАВИЛЬНАЯ Дверь. И само собой, это была дверь моего подъезда.

Лампочка в пятьдесят ватт выхватила из мглы знакомые стены - Ильдарик чмо, Punks not dead, Лена я тебя люблю - два ряда покореженных почтовых ящиков и лестницу, приглашающую взойти, нет, взлететь, не касаясь ступенек.

 

........................................................................................

 

Кое-где лестница вставала на дыбы, а то и вовсе выворачивалась наизнанку. Самым неприятным было протискиваться сквозь узкие чердачные люки, как правило, забитые опилками и трухой - они встречались через каждые два-три этажа. Несколько раз лестница выбегала на строительные площадки под беззвездным небом (быстро-быстро, пока не успел испугаться, белкой проскакать по бетонной балке) и снова ныряла в тихий ад коммунальных квартир с никогда не виданными мною закопченными лепными потолками и дубовыми дверьми с перочинной резьбой, наверное, меня убили, наверное, меня убили, наверное, меня все-таки убили там, под фонарем.

"Куда ты, давай доиграем", сказала Ленка, подняв бледное лицо. Она сидела на нижней ступеньке, тесно сдвинув колени в шерстяных колготках. Карты, медленно кружась, опадали к ее маленьким ступням. Вокруг чинно сидели куклы, голые пластмассовые пупсы и грустные зверюшки.

"Маменькин сынок", мстительно прошептала Ната. Она всегда ревновала меня к Ленке, ревновала в школе на переменках, ревновала на пляже, когда я впервые разглядел сквозь намокшие трусики всю эту их дрянную, жалкую, слабую силу, ревновала даже тогда, когда мы вместе спрятались в шкафу. Игорек зачем-то выключил свет в комнате, я не разобрал ни слова из того, что жарко и мокро бубнила Наташка мне в ухо, и тут свет снова включился, пришли родители Игорька, так, и чем это мы тут занимаемся и почему это мы такие красные и надутые?

"Нет, серьезно, останься". "А на что играем?". "Как обычно - на желание", сказала Ленка и подмигнула подруге до того похабно, по-взрослому, что я содрогнулся. Замусоленные карты с загнутыми уголками елозили в пальцах, я не успевал следить за ходом игры, а играли мы той зимой исключительно в переводного дурака. "Вот тебе на погоны", сказала Ната и выложила две шестерки.

Ленка надула губы и отвернулась к окну, стянутому ребрами решетки. "Ну", сказала Ната. "Ну, давай, обнимай на прощанье". "Почему на прощанье?". "Ты скоро уедешь", сказала Натка тоном профессиональной гадалки. "Далеко-далеко и надолго. Забыл? Сам же хвастался, а сам...". Я пододвинулся к ней ровно на один удар сердца. "Не меня, дурак", захихикала Ната и довольно грубо толкнула меня к Ленке. Сам не знаю, откуда во мне взялась смелость, каким образом Ленкины глаза оказались так близко, а моя рука уже ползла сама по себе, словно отделившись от меня, забираясь под кофту и потом ниже, под колготы и трусы, погружаясь в очень, очень (я и не думал, что настолько) мягкое и нежное. Потом снова выше и опять ниже-выше, как хочешь, куда хочешь и сколько хочешь.

Выше, я хотел выше, мне осталось всего два пролета, потому что снизу все отчетливее раздавались голоса, поворачивались ключи в замках, лаяли псы, пищали детские велосипеды. Кто-то задавал вопросы, кто-то, придерживая на груди халатик и поглядывая в сторону кухни, обстоятельно отвечал, что да, знаем такого, давненько знаем, с пеленок, и при всем уважении к покойному не можем, ну вот не можем сказать, что с хорошей стороны знаем. А с какой целью интересуетесь? Давно пора. Вам выше, в девятьсот девяносто девятую.

Я разметал кукольное хозяйство Ленки и Натки и побежал вверх, перескакивая через две ступеньки. Теперь я знал номер своей квартиры, и это вселяло в меня уверенность, что все обойдется. Хотя бы на этот раз обойдется. Надо только спрятать в грязном белье ножницы - кстати, кровь на них засохла, почернела и стала вправду похожа на старый кетчуп.

Цыкнуть на домового: во, попал я из-за тебя, приятель.

Они не сразу войдут (все обойдется), они еще какое-то время провозятся с замком (да открой же глаза), потом в узком ущелье прихожей возникнет неизбежный затор с раздеванием и разуванием (теперь все будет исключительно хорошо), потом начнут спорить, кто первый, кто главнее, у кого больше прав (хорошо-хорошо-хорошо), а там, глядишь, и

 

 

ИМЕНА ГЕРОЕВ

Перед собравшимися были зачитаны небесные письмена,

но мы не будем утруждать вас подробным описанием.

"Речные заводи"

 

Плита, которую солдаты Сун Цзяна выкопали из земли в том самом месте, где упал огненный шар, была с обеих сторон испещрена письменами в стиле Кэдоу. Иероглифы Кэдоу триста лет как вышли из употребления, поэтому пришлось посылать в соседний монастырь за человеком, хоть сколько-нибудь сведущим в древних текстах, который, в свою очередь, должен был отыскать старинную книгу и т.д. Все это время по приказанию Сун Цзяна жгли жертвенную бумагу.

Наконец монах (по фамилии Хэ) сказал:

- С правой стороны начертаны иероглифы "Осуществляйте справедливость во имя неба", с левой - "Будьте совершенны в верности и справедливости". Также изображены Северное и Южное созвездия, да внизу стоит как будто ваше имя, уважаемый Сун Цзян, Охраняющий справедливость. Если вы позволите, я прочту все целиком. Здесь есть еще какие-то имена.

На что Сун Цзян так же учтиво сказал:

- Я всего лишь маленький и ничтожный чиновник. Мы бесконечно счастливы, высокочтимый отец, что судьба послала вас сюда, чтобы помочь нам прозреть. И если только вы удостоите нас своими наставлениями, мы будем глубоко признательны вам.

По какой-то причине Сун Цзян умолчал о том, что будет, если монах не поможет ему прозреть. Он лишь приказал Сяо Жану записывать все, что произнесет монах. Солдаты оперлись на короткие копья и приготовились слушать.

Услышанное их разочаровало. Действительно, то, что было выгравировано на лицевой поверхности плиты помимо премудростей и светил, оказалось длинным и нудным списком имен, одних имен, имен - и только. Они располагались двумя неравными столбцами, и их можно - весьма условно, впрочем - разделить на несколько категорий. Итак, это были:

1) имена устрашающие: Живой владыка ада, Две плетки, Людоедка, Безликий, Рыжеволосый дьявол, Каменный полководец, Железные руки, Барсоголовый, Черепаха, поворачивающая реки вспять, Девятихвостая черепаха, Дух погребения. А также коротко и просто - Злой.

2) имена, указывающие на принадлежность к той или иной профессии: Странствующий монах, Лодочник, Волшебный скороход, Волшебный писарь, Волшебный счетчик, Волшебный врач, Огородник.

3) имена поэтические: Белая лента в воде, Зеленая в один чжан, Одинокий цветок, Восьмирукий Будда, Великий праведник, взлетающий в небо.

4) имена забавные и глумливые, убийственно точные, имена-дразнилки, скорее, даже бандитские клички: Обезьяньи руки, Безобразный зять, Маленький, Дневная крыса, Кудрявый, Блоха на барабане, Огонь-баба, Рыжий пес, Татуированный монах, Мот.

5) тигры, очень много тигров: Крылатый, Пятнистый, Коротконогий, Прыгающий через стремнины, С пятнистой шеей, Раненный стрелой, Золотоглазый и Черноглазый, наконец, Смеющийся тигр и Тигрица матушка Гу.

6) ну, и драконы, куда без них: от Выходящего из пещеры до Парящего в облаках и Будоражащего реки.

Солдаты Сун Цзяна ржали, утираясь вонючими песьими шапками. Взрыв смеха сопровождал каждое новое бессмысленное прозвище. Отхохотавшись, Сун Цзян попросил перевести то, что было на обратной стороне. Монах несколько замялся.

- Я прошу вас не скрывать ни единого слова, - сказал Сун Цзян, - даже если там будет упрек нам. И я очень надеюсь, что вы разъясните нам всю надпись, ничего не утаив.

Тогда монах сказал, что каждому из прочитанных имен соответствует определенная звезда Северного и Южного созвездий, соответственно тридцать шесть и семьдесят две строки (среди этих звезд, кстати, тоже встречаются любопытные экземпляры - Звезда тюрьмы, например, Звезда-собака, Звезда пустоты, Плоская звезда или Звезда всяческих безобразий). А все вместе они составляют сто восемь храбрецов, погибших мучительной, а значит, доблестной смертью при осаде некоей крепости. Так написано в самом низу, пояснил монах. Просто чтобы сказать что-то еще, он добавил, что название крепости стерлось, но имена, с которыми воинам было суждено войти в вечность, сохранились отлично.

Солдаты поутихли и потупили глаза из уважения к павшим. Сун Цзян, Охраняющий справедливость, наградил монаха по фамилии Хэ пятьюдесятью лянами золота. Он также изъявил желание лично проводить монаха до его монастыря, что было уже исключительным знаком благоволения.

Как только лагерь скрылся из вида, Сун Цзян сказал:

- Если принять на веру весь этот бред, то мне, маленькому и ничтожному чиновнику, самим небом предназначено быть главной звездой среди звезд. Ты не находишь, что мое положение накладывает на меня некоторые обязанности?

Монах промолчал.

- Я связан тем, что связываю, и окружен стенами, которые я осаждаю, - продолжал Сун Цзян. - Восемь лет мы блуждаем в этих проклятых горах, но до сих пор удача нас как будто не оставляла. Высокоученый отец, сейчас слишком важный момент. Я не могу позволить моим солдатам падать духом.

Затем Сун Цзян изысканно попрощался с Хэ, выразив тысячу благодарностей и надежду встретиться когда-нибудь еще. В сумерках он оттащил тело подальше в кусты, а лошадь отпустил на все четыре стороны, огрев напоследок плетью.

В два дневных перехода отряд Сун Цзяна пересек пустынное выжженное плато и на третье утро спустился в долину, подернутую нежной, хотя и хмуроватой дымкой. Впереди белели круглые башни Ляньшанбо, совсем невысокие и нестрашные на вид.

 

 

СВЕТЛОЙ ИНАННЕ

Инцидент, произошедший в городе Абзу около пяти тысяч лет назад, по сей день остается камнем преткновения для комментаторов шумерских храмовых текстов. Известно, что в Абзу Энлиль передал Инанне, сестре солнечного бога Уту и покровительнице Урука, совокупность неких священных знаний, называемых Ме, или Сущности, или - в менее известном переводе - Порядок всех вещей. Известно также, что в своем опрометчивом поступке Энлиль раскаивался всю оставшуюся жизнь.

 

***

 

Первоначально Инанна как будто вовсе не собиралась в Абзу. Своим приближенным она сообщила, что отправляется в Эредуг, где должна совершить кой-какие жертвоприношения. И все же на третий день пути словно по волшебству Инанна оказалась у ворот Абзу.

Наутро она выехала из тех же ворот, прижимая к груди сверток. Энлиль еще храпел в прохладном изразцовом сумраке спальни, дыша ячменным перегаром. В свертке же находилось вот что: Доблесть, Могучесть, Неправедность, Праведность, Городов ограбление, Плачей устроение, Сердечная радость, Лживость, Земель мятежность, Мирность, Бегство поспешное, Жилье надежное, Плотничество, Медничество, Ремесло грамотейное, Кузнечное дело, Шорничество, Стирка-мытье, Построение домов, Тростниковых циновок плетение, Разумение, Познание, Святое рук омовение, Домы пастушьи, Горячей золы сгребание - и далее в том же духе. У этих шумерских богов были странные представления о порядке вещей.

Но вот что еще более странно. Неужели Инанна совершила довольно долгое и опасное путешествие и задействовала весь арсенал своих чар только для того, чтобы стать счастливой обладательницей таких Сущностей, как Поспешное бегство или Мятежность земель? А Энлиль, слышавший топот копыт под стенами Абзу задолго до того, как вражеское войско выступит в поход - почему он так легко позволил опоить и обмануть себя?

Сохранилось начало торжественного договора, заключенного, судя по всему, там же, в изразцовой спальне с невысоким потолком: светлой Инанне, дочери моей, да отдам я - и пошло-поехало. Загоны скотьи, Почитание безмолвное, Молчание благоговейное, Пение братское, Огня возгорание, Огня угасание, Рук трудом утомление, Молчаливость, Семью соединенную, Потомственность, Ссоры зачинание, Кличи победительные, Советование, Обсуждение, Закона говорение, Решение, Постоянство...

Маленькая деталь: в качестве сувениров Инанна прихватила царский венец и скипетр Энлиля.

Концовка текста утрачена, но мы легко можем представить, какими словами проспавшийся Энлиль поминал свою ночную гостью. Летучий отряд демонов, посланный вдогонку, вернулся ни с чем: Инанна сделала круглые глаза и поклялась всеми ветрами, что это, мол, подарок. И наверняка добавила что-нибудь язвительное насчет мужчин: сперва дарят и говорят разные слова, а потом... В этом месте Энлиль, должно быть, сморщился, как от зубной боли, защелкал пальцами и отпустил начальника демонов.

А город Урук, обретя нежданно-негаданно атрибуты власти и священства да еще целый ворох Сущностей в придачу, с тех пор возвысился и процветал.

 

***

 

Инанна часто упоминается в храмовых книгах, и всякий раз в контексте либо курьезном, либо пугающем, либо и то, и другое вместе. Так, некогда ей удалось рассорить двух братьев - землепашца и пастуха. В шумерском эпосе они носят какие-то глиноземные имена, но мы для ясности будем называть их просто: Каин и Авель. Вроде бы Инанна симпатизировала образованному и разбитному Каину, но родня высказалась в пользу положительного, хоть и недалекого увальня Авеля, склонного по роду занятий к созерцательности и кручению коровьих хвостов. Слава Энки, тогда обошлось без кровопролития: свое логическое завершение сюжет обретет через тысячу лет, перекочевав к более экспансивным семитам. В местном же варианте Каин вроде бы даже присутствовал на свадьбе Авеля и Инанны.

Очень скоро Инанна поняла: семейная жизнь не для нее. Вообще, судя по всему, это была неугомонная искательница приключений. Однажды ей вздумалось проведать свою сестру, обитавшую в некоем подземном саду самоцветов, проще говоря, в царстве мертвых. Напрасно верный советник-евнух отговаривал сумасбродную женщину. Запрет богов, как водится, лишь стимулировал ее любопытство, разросшееся в конце концов до ощущения постоянного зуда между лопаток.

Опустим подробности путешествия Инанны в Страну Семи Врат, или иначе - Страну Без Возврата. Почему-то эти подробности всегда особенно утомительны, как будто кто-то лишний раз подсказывает нам то, о чем мы догадывались: ад - это скука, безраздельная сверкающая скука. Некое тайное средство, открывающее все замки, оказалось на поверку также давно известным и до смешного простым. Проходя через каждые из семи врат, Инанна избавлялась от очередного предмета одежды. Понятное дело, свирепые стражи становились все сговорчивее.

Таким образом, перед сестрой Инанна предстала уже в чем мать-Луна родила. Момент был выбран не самый подходящий. В саду самоцветов справляли поминки. Оказывается, мертвый муж мертвой сестры снова преставился. Еще одна унылая весточка оттуда сюда: ад суть череда смертей, смерть после смерти, смерть, вложенная в смерть, вложенную в еще одну смерть и так далее - до бесконечности.

Немая сцена. Семь жутких богов преисподней испепеляют голую Инанну взглядами. Сестра - у нее звучное запоминающееся имя Эрешкигаль - вскакивает с места, садится, снова вскакивает, теребит скатерть.

После недолгого совещания Инанну вешают на крюк, как свиную тушу, прямо над поминальным столом. "У этих мертвых свои представления о застольном этикете", думает Инанна, пока висит три долгих, долгих, долгих дня.

Тем временем евнух на земле не находит себе места от беспокойства. Он чувствует буквально своим пышным гузном, что с Инанной стряслась беда. В отчаянии он не может придумать ничего лучшего, как обратиться за помощью к Энлилю. К тому самому Энлилю, которого Инанна некогда обвела вокруг пальца как мальчишку, вытянув из пьяного имена всех Сущностей. Энлиль сочувственно цокает языком - ай-яй-яй, вот беда-то, потом качает головой из стороны в сторону в знак отрицания, потом долго гладит пятерней бороду, глядя куда-то очень глубоко внутрь себя.

У нас есть основания предполагать, что не один Энлиль был зол на Инанну. Так что висеть бы Инанне на крюке вплоть до следующей смерти, если бы не влиятельный и своенравный бог Энки. Будучи в хорошем расположении духа и просто чтобы поразвлечься, Энки запускает червя во чрево мертвой Эрешкигаль, беременной очередным мертвым ребенком (последний штришок к картине ада). Для выдумщика Энки это плевое дело. Начинается долгий торг: в обмен на избавление от мук Эрешкигаль должна отпустить сестру из сада самоцветов. Да, живой и невредимой, будьте так добры.

Ученик чародея слепил из глины двух големов, вдохнув в них души ровно столько, чтобы добраться до преисподней - и обратно. Им поручено найти Инанну, оживить и отконвоировать в дольний мир. Поскольку больше никто и никогда о них не слышал, напрашивается вывод, что големы с поручением справились успешно.

И тут-то начинается самое интересное.

 

***

 

Договариваясь с Энки, мертвые боги умолчали об одном обстоятельстве. Никто не обещал отпустить Инанну просто так, за красивые глаза. Энки тоже хорош: не удосужился внимательно прочитать все пункты договора, особенно те, что мелким шрифтом. Хоть и задним числом, но дерзость Инанны не должна была остаться безнаказанной. В качестве отступных мертвые запросили душу и тело первого же человека, на которого укажет Инанна.

Теперь представим, как демоны преисподней, эти исполнительные, но туповатые пожилые служаки, сопровождавшие Инанну при ее возвращении, дичились собак и детей, терли грязными рукавами глаза, слезящиеся от слишком яркого земного солнца, и тыкали пальцами в прохожих: давай вот этого, а? Инанна медлила с ответом, вглядываясь в незнакомое - или не такое уж незнакомое - лицо. Что-то вспоминалось ей, какие-то разводы сырости на потолке, чьи-то торопливые неумелые руки, смешной ломкий юношеский голос... Нет, наконец произносила она скорее с сожалением, и снова - нет, и опять - нет, и нет и нет и нет. Демоны нервничали, потели и ругались вполголоса.

Они добрались до Урука, пришли во дворец. Там на деревянном позолоченном троне сидел нелюбимый муж Авель. Неуч, деревенщина - он сидел, развалившись, на ее троне и дул пиво из плетеной бутыли. Было ясно, что он нисколько не обеспокоен пропажей своей благоверной. Инанне показалось даже, что за эти три долгих, долгих, долгих дня он стал еще толще и добродушнее.

Она оглянулась на спутников, переминавшихся с ноги на ногу за ее спиной: берите его, он ваш.

 

***

 

Злоключения Авеля, отданного собственной женой на растерзание слугам преисподней, заслуживают отдельного обстоятельного рассказа. Вкратце упомянем, что, спасаясь от преследователей, Авель оборачивался ящерицей, потом ужом, потом соколом - и все тщетно. Отлично обученные демоны шли по пятам, неторопливые и неумолимые, как судьба. Собственно, они и есть судьба каждого из нас.

Измученный, еле живой, Авель стучится в двери к своей сводной сестре Гешти: укрой меня. Гешти прячет Авеля в хлеву. Там, в навозной жиже и соломенных остьях для бывшего пастуха, опального царя и преданного супруга замкнулся круг земных странствий. Его довольно скоро обнаружили, беззлобно бранясь, выволокли наружу и начали кромсать в мелкие кусочки.

Кроткая Гешти нашла в себе силы заступиться за брата. Кроткая, любящая и самоотверженная Гешти отозвала в сторону начальника демонов и сделала ему предложение, от которого он не смог отказаться. Суть предложения была такова: отныне и до скончания времен половину года под землей проводит Авель, другую половину - Гешти. Эге, да ведь это два вечных заложника вместо одного, сообразил начальник демонов и облизнулся, представив повышение по службе, возможно даже - перевод в какую-нибудь менее жаркую провинцию ада.

Остается добавить, что Гешти (которая почему-то видится нам милой, но некрасивой и в личной жизни не очень счастливой) почитали как богиню виноделия и стройных песнопений.

 

***

 

Теперь вернемся к вопросам, которые вот уже пять тысячелетий не дают покоя толковатетелям храмовых книг. Каким терпким зельем Инанна одурманила Энлиля - Хранителя Сутей, Обширного Разумом? И что ей было проку в путанном перечне ремесел, человеческих качеств и черт-те чего еще, который стал ее стыдноватым трофеем?

Ответ на первый вопрос, в общем-то, плавает на поверхности с начала сотворения мира. Будь ты хоть владыка Вселенной и окрестностей, однажды тебе шепчут на ухо три самых сладких и самых страшных слова. После чего бывшего владыку Вселенной можно брать голыми руками. Тот, кто отрицает это - глупец, тот, кто скорбит или радуется по этому поводу - либо трус, либо мерзавец. Оставшихся можно с известной натяжкой причислить к лику мужчин.

На второй вопрос ответить куда сложнее. Некоторое представление о предмете имеет каждый, кто хоть раз в жизни сквозь неплотно смеженные веки наблюдал за женщиной, которая еще вчера была любимой и которая уходит рано утром, уходит навсегда. Вот она двигается словно в замедленном танце, одетая лишь в мягкий сумрак. На самом деле она боится задеть краешек чужого сна. Она раскрывает маленькую сумочку из крокодиловой кожи, или холщовый мешок, или переметную суму, или голодный ящик, чтобы одним движением смахнуть туда все, что лежит перед зеркалом. Пудреница, ароматическая соль, амбра и пальмовое масло в коробочках из ореха. Идольчик в мизинец величиной: собачка или гном. Шпильки-булавки, атласная лента.

Надкушенный плод.

А также: Сводничество, Материнство, Одежды белые, Власы по плечам распущенные, Острова обетованные, Птицы неокольцованные (а тот, кто плашмя лежит на кровати, только диву дается: ну как туда столько помещается?). Долг, Родина, Упование поспешное, Встреча необязательная, Холод ночной, Семя в землю излитое. Миллион приближений, Коварство, Жестокосердие, Ран исцеление, Познание истины, Семь Скрипучих Врат.

Все - как попало. В кучу. Вперемешку. Нужное и ненужное, свое и чужое, вчерашнее и послезавтрашнее.

Потом она уходит, осторожно прикрыв дверь.

Что ж, самое время придумывать новые имена для того, что когда-то было смертью и яблоком, хлебом и виной. И некто без имени и отпечатков пальцев, к тому же страдающий жутким похмельем, изучает прямоугольную дыру в стене и думает: как назвать вот это круглое, большое и безжалостное, что смотрит-и-смотрит-и-смотрит, не отрываясь?

 

***

 

Право считаться отцом Инанны оспаривали несколько богов. Она потеряла невинность во сне. Как-то раз в один и тот же день она предложила себя (интересная очередность) купцу, потом сборщику податей, и наконец некоему младшему помощнику садовника по имени Ишшулану - его щек еще ни разу не касалась бритва. Этот последний, кстати, перед соблазном устоял: вероятно, Инанна к тому времени все же здорово поистаскалась.

Это была та самая Инанна, которая добивалась благосклонности Гильгамеша. Гильгамеш также отверг ее ласки, присовокупив несколько туманных, но сильных выражений вроде "жаровня, что гаснет в холод", "дворец, раздавивший главу героя", "смола, которой обварен носильщик", "сандалия, жмущая ногу господина".

Давай перечислю всех, с кем ты блудила, запальчиво бросает культурный герой в лицо Инанне. Та, естественно, ярится, топает ногой, вызывает демонов, насылает на оскорбителя глиняного монстра-убийцу, который станет лучшим другом Гильгамеша, потом громадного белого быка, которого Гильгамеш одолеет, только лишив его выдающихся бычьих статей, и т.п.

Вавилоняне пытались реабилитировать стареющую и блекнущую богиню, но как-то впопыхах. Их версия событий - перчатка, вывернутая наизнанку. Здесь уже Инанна, рыдая, отправляется в сад самоцветов за Авелем после его смерти. Пока она торгуется и препирается со стражниками, жизнь на земле останавливается. Посевы не высеваются, всходы не всходят, мужчины, позабывшие про женщин, азартно разрушают экологию Двуречья, готовя всемирный потоп, женщины вообще занимаются таким, что неловко выговорить. Пройдет полгода, прежде чем Инанна вернется и гармония полов восстановится.

Зная нашу героиню, мы с трудом верим в счастливый конец - это скорее удел сказки, хроменькой и малокровной младшей сестренки мифа. Куда больше впечатляет образ Энлиля, нащупывающего поутру рядом с собой еще неостывшую смятую пустоту.

В Аккаде тебя прозвали Иштар, или Астарта. Твое небесное тело - утренняя звезда, или планета Венера. Ты была богиней любви и распрей, плодородия и войны, покровительницей шлюх и перекрестков. В твоих руках - узлы всех на свете историй: Уход из мира подземного, Опускание в мир подземный, Таинства тайные, Священство священное, Кинжал и дубинка, Блудодеев храмовых действо, Одежды черные, Одежды пестрые, Косы на затылке свитые, Власы завитые, Бури-потопы, Соитие, Целование, Беготня суетливая, Злоязычие, Голосов благозвучие, Взгляд ускользающий, Воск свечной...

 

 

ОГОНЬ/ВОДА

1.

 

Во-первых. Как-никак, сад достался ему по наследству от родителей. И как-никак, он здесь хозяин и должен блюсти.

Вредная сноска внизу страницы: чего там блюсти. Вон и стены дома, когда-то покрытые несколькими слоями олифы, совсем потемнели от дождей, а участок давным-давно оккупирован терном, который - только прохлопай один сезон - мигом расползается во все стороны, намертво схватывая землю корневищами в палец толщиной. А руки-то, как и прежде, растут отнюдь не от плеч.

Во-вторых. Здесь и только здесь, вдалеке от (врастяжку, томно) Городских Соблазнов И Чудес - ух, как блеснули чьи-то желтые глазки с вертикальными зрачками - наконец придет не вдохновение даже, а нормальное желание работать.

Сноска гримасничает: ага, давай будем ближе к земле. Давай вместо ноутбука возьмем портативную пишущую машинку, похожую на недоделанный аккордеон. Будем пить молодую брагу со сторожем, будем по ночам выходить на крыльцо - и, случайно задрав голову, стоять с расстегнутой ширинкой, пока не заломит шею. А потом до света ворочаться под драным одеялом: и небо, как тысячеглазый Аргус, прицельно смотрит на меня, бледнеет ночь, крепчает август, куда-то вдаль меня маня, маня-меня, м-да.

И в третьих, но отнюдь не в последних. Яблоки. Нет, еще раз, чтобы прочувствовать: яблоки. На исходе лета у этого слова совершенно особый вкус. В его снах над морем спутанных терновых веток возвышались мощные и корявые, вопреки всему плодоносящие яблони, числом три: белый налив, шаропай, белый налив. И было в них, несмотря на корявость и неблагозвучность, нечто успокаивающее. Нечто материнское, что ли.

Сноска (она обзавелась аж тремя звездочками сразу, как паленый коньяк): соседи, до поры лишь завистливо поглядывавшие на бесхозное добро, в прошлом году малость приборзели и обобрали яблони подчистую. Даже падалица - и та была поднята с земли, обтерта выцветшим подолом, нарезана на дольки и разложена сушиться на твоей же веранде.

 

2.

 

А ведь он помнил вкус этих яблок наизусть. Он полагал самый этот вкус своей неотчуждаемой собственностью. Штрихом биографии, если угодно. Это он был тем белоголовым мальчиком, который забирался на верхние ветки, припадая к коре, словно змееныш, чтобы снять наиболее труднодоступные и лакомые экземпляры.

И всякий раз, пробуя другие яблоки - покупные ли, дареные, но собранные другими, в других садах - он качал головой: "Нет, ребята, нет. Не тот вкус".

 

3.

 

Сад был похож на спящего горбуна. Дом еще больше потемнел и пригорюнился. Лист кровельной жести, наполовину оторванный ветром, болтался над крыльцом, как нож бутафорской гильотины.

Поздороваться с соседом. "Никак, отдыхать приехали?" - ехидный дубленый прищур. Мысленно послать старого дурака на три большие белые буквы. Потом обнаружить, что старый дурак в преддверии прошлой зимы набросал досок в твой бак для воды. Если бы не это, вода, расширяясь при замерзании, разорвала бы железо изнутри, как картон.

Обойти дом кругом, отмечая все новые и новые приметы запустения.

Вспомнить, что оставил в городе ключи.

Еще вспомнить, что попросту не закрыл дом, уезжая отсюда в последний раз. Слишком кратким и взбалмошным выдался тот визит - с городскими барышнями, подстриженными под мальчиков, и их стильными бесполыми дружками, причесанными под девочек, и слишком быстрыми получились сборы.

Впрочем, ключи, а равно и замок, так и так были без надобности. Если бы кто-то задался целью попасть внутрь - пошукать, например, насчет ценных предметов и цветных металлов, переждать, например, ломку, закусить, например, упитанным поросенком и в знак благодарности судьбе нагадить посреди комнаты - этот Кто-То непременно бы вошел. Препятствие в виде хилого врезного замка лишь раззадорило бы.

Но дом научился самостоятельно обороняться от непрошеных гостей. Прилепившийся к склону огромного круглого холма, он год за годом по сантиметру съезжал под напором земляной толщи вниз, к реке. В результате стена цокольного этажа, принимавшая на себя основную тяжесть, выгнулась так, что без содрогания и смотреть было нельзя, а дверной косяк из прямоугольника превратился в параллелограмм. Разбухшая от сырости дверь будто вросла в него.

Теперь открыть дом можно было только при помощи топора и стамески. Что означало шум, треск, летящую в стороны щепу, заливающий глаза пот. Короче, верное палево для осмотрительного и, кстати сказать, довольно ленивого Кого-То.

 

4.

 

Внутри, как ни странно, все было в порядке. Во всяком случае, не хуже, чем он себе представлял.

Аскетически-скучная мебель тех еще малогабаритных времен, сосланная сюда коротать свою пыльную вечность.

Тарелки и чашки с окаменевшей прошлогодней дрянью.

Картинка "Волшебный грот", тоже очутившаяся здесь за ненадобностью и обрыдлостью, распалявшая мое воображение грудами переливающихся сокровищ в дальнем углу. Кстати, отрок у входа в чем-то восточном, с высоким челом и гибким станом - это я.

Прогрызенный мышами пакет "Магфы".

Загрунтованная картонка, подмалевок: дикий, с выпученными глазами закат. Привет от сумасшедшей художницы, гостившей здесь однажды.

И походный примус, которым никто в семье никогда не пользовался - симпатичная металлическая чушка вполне марсианских очертаний, точь-в-точь младший братишка робота-болтуна из "Звездных войн".

 

5.

 

Как всегда в первые часы после приезда, его обуяла жажда бурной деятельности. Он сходил на родник и перемыл жесткой, пахнущей травами родниковой водой всю посуду. Прибил к дверному косяку щеколду-вертушку наподобие тех, что бывают в деревенских нужниках - наспех обструганная дощечка, гвоздик посередке. Неизвестно зачем разобрал и снова собрал примус, убедившись, что тот заправлен керосином по самое не хочу. И все это - в радостном предвкушении встречи с Любой-рекой, в сладкой муке оттяжки до последнего, когда уже невмоготу, когда выходишь покурить на веранду, уставший и гордый собой, и тут наконец видишь ее, а она - да, она видит тебя.

Пока он глотал горячую вокзальную пыль, потом трясся в переполненном рейсовом автобусе, со всех сторон зажатый суровым деревенским старичьем, потом поднимался в гору по шуршащей галечной тропинке, он даже и не думал о реке, поскольку знал: думать о ней вот так, на расстоянии - бессмысленно и даже грешно.

Он еще поднапрягся и вымел сор и мышиный помет из углов.

 

6.

 

В сумерках он спустился в сад. Зачем-то приобнял яблоню - ту, которая ближе к дому, Белый Налив Номер Один - и тут же устыдился натужной театральности этого движения. Что-то у тебя совсем деревенская проза получается, дружок. А впрочем, наплевать: вероятные зрители тире соглядатаи давным-давно уткнулись в телеэкраны за слабо мерцающими занавесочками, даром что ночь обещала быть дивной.

 

7.

 

Даже сейчас яблоки светились изнутри ровным и чуточку самодовольным светом. Завтра, на солнце, они станут совсем прозрачными, будто под кожицу впрыснут жидкий мед. Капли Твоего пота, сладость Твоей жатвы.

Невидимые прямокрылые в траве завели свою стереофонию. Сверху шлепнуло и покатилось - он поймал, сориентировавшись на звук. Вкус был тот самый. Тогда он решился и тихонько позвал:

 

8.

 

"Эй!".

"Я здесь", мгновенно откликнулась река.

"Я думал, ты уже спишь".

"Я вообще никогда не сплю. И все-все слышу. Ты в порядке?".

"Да".

Река присмотрелась к нему внимательнее.

"Ты точно в порядке?"

"Да. Да. Да, черт возьми, да".

"Вот только не надо этих соплей, ладно?".

"Да".

"Некоторые вещи специально предназначены для того, чтобы их забывать".

"А если я не могу?".

"Тогда прими все как есть".

"Я устал".

"Зато я ни капельки не устала, знаешь ли", несколько ворчливо отозвалась река.

"А третьего не дано?", спросил он, с тоской предчувствуя ответ.

Река задумалась, повернулась к нему боком (тускло блеснула мелкая чешуя). Потом, явно цитируя кого-то, сказала со вздохом:

"We shall miss nothing, except each other". Это была очень старая река, старше всего, что есть вокруг. Она текла здесь за тысячи лет до прихода арийских бродяг, давших ей имя, и иногда она вставляла в разговор всякие иностранные выражения из тех, что слышала от разных людей на своем пути. Порой это звучало забавно, но только не сейчас, будь я проклят, только не сейчас.

 

9.

 

вот три смазливые шлюшки, повертевшись голышом перед носом молодого человека, предлагают затем этому молодому человеку сделать выбор. Кто, мол, из претенденток всех круглее, всех кудрявей и милее? Победительнице в качестве поощрительного приза и отличительного знака вручается яблоко. Можно только вообразить самообладание юного судьи. Последствия известны слишком хорошо: война, долгая и бессмысленная осада крупного торгового города, гибель множества неплохих людей и полубогов.

Мне ближе славянская, куда более гуманная интерпретация этого мифа. Старушка-чертов-одуванчик тайком сует красавице - ну да, опять же яблоко. Та откусывает и погружается в летаргический сон. Пикантность ситуации в том, что барышня в данный момент временно проживает в мужском общежитии. Но вот что интересно: никто из семерых добрых молодцев не польстился на коматозную деву. В юном розовощеком мире царит здоровая полигамия. Право обладать всем комплектом пролежней и милых провалов сознания даруется королевичу Елисею - первому декаденту русской литературы, склонному к пространным диалогам с кремнийорганическими союзниками и слезливой мелодекламации. И вроде как под занавес недовольных нет.

Что еще? Ах, да, как пройти мимо этой солнечной поляны, где скользкий господин уговаривает легковерную гражданку вкусить запретный плод. Еще шаг в сторону леса, и видим, как Вильгельм Телль пробует пальцем натяжение тетивы под снисходительным взглядом австрийского наместника.

Ну и, разумеется, содержимое карманов Тома Сойера мы все знаем наизусть

 

10.

 

На другое утро, осматривая сад, он обнаружил, что Белый Налив Номер Два изуродована. На месте нижней мощной ветви - она, бывало, только что не стелилась по земле - зиял, вот именно что зиял гладкий круглый спил. И хотя куркуль-сосед опять сделал правильно, избавив дерево от лишней тяжести, все равно это было - как если бы лично мне взяли и отсекли добрую треть жизни и наспех замазали культю горячим варом.

 

11.

 

Еще вчера он приметил у центральных ворот дощатый ларек, по виду перенесенный сюда каким-нибудь джинном прямиком из Эпохи Первоначального Накопления. За стеклом витрины, треснувшим вдоль и заклеенным полоской скотча, можно было разглядеть пачки сигарет класса "люмпен-интеллигент", скучные бобины рыбных консервов и батареи темных бутылок. Он еще подумал: окажись это краснодарский портвейн, можно и вправду искать в кустах за ларьком машину времени, замаскированную под нужник.

Но нашлось и приличное курево, и несколько коробок не слишком дрянного сухого вина. Принимая сдачу у продавца (вообще классика жанра: вислоносый армянин, скучный и неуместный в здешнем пыльном климате), он усмехнулся сам себе - ну вот, теперь скажи, что не за этим сюда приехал. Вариант четвертый, он же единственно правильный.

Кругом, куда хватает взгляда, жгли ботву. Над землей, поделенной на неравные дольки, стелился дым, пахло сладко и печально.

 

12.

 

we shall miss nothing, except each other. Твои слова, ты тоже любила щегольнуть звучанием чужого языка, как если бы само это заемное звучание придавало мысли дополнительное измерение. Мы не будем грустить ни о ком (разночтение: мы не потеряем ничего), кроме.

Я так виноват перед тобой, моя смуглая звезда, моя золотая уточка Мин. Я не смог умереть вместе с тобой. Меня не было рядом в тот душный воскресный день, когда река забрала тебя и нашего малыша. Я не разыскал и не убил лодочника - пьяный мерзавец благополучно добрался до берега вплавь, уцепившись за днище перевернутой лодки. В то время как ты камнем пошла на дно - тебя тянул вниз восьмимесячный живот. Правда, я не знаю, как в точности обстояло дело. Я лишь надеюсь, что все произошло быстро и у тебя хватило ума не сопротивляться. Ты всегда была рассудительной девочкой, золотая уточка Мин.

Ты спрашиваешь, как мои дела. Я в порядке, а мне не верят. Рассказывая о случившемся, я смеюсь, а мне не верят. Но ведь грусть вообще непродуктивное чувство, как мы с тобой однажды выяснили. В конечном счете мы не потеряли ничего - только друг друга. Пиши мне иногда. С любовью, Эль

 

13.

 

Видимо, вино все же оказалось просроченным. А может быть, он переусердствовал, закусывая терпкое и кислое пойло яблоками. Словно в отместку - кому? за что? - он поглощал их десятками, как семечки лузгал, больше уже не вслушиваясь во вкус. Жрал целиком, оставляя лишь черенки с лоскутками кожицы. Морщась, сгрыз два "шаропая", хотя эти огромные и грузные плоды принято собирать позже, много позже, когда землю прихватит морозом. Тогда их обернут в бумагу и уложат на полки кладовки. А в середине зимы, волшебным образом дозрев изнутри, они дадут восхитительный аромат и покроются тончайшей восковой корочкой.

 

14.

 

Так или иначе, но посреди ночи его скрутило. Внутри плескалась и клокотала горячая ядовитая жижа. От нее нужно было избавиться немедленно, пока не хлынуло в кровь, в легкие, в мозг. Такая бредовая картинка вдруг представилась ему (который всю жизнь с ужасом отворачивался от разных наглядных пособий по физиологии, всех этих разрезанных младенцев и глянцевых внутренностей) необычайно отчетливо; "отравление каловыми массами" - ничего себе диагноз, а?

Он со стоном вылез из постели, натянул джинсы, еле сдерживаясь, чтобы не опростаться вот прямо сейчас. Тюлевый полог на двери попытался обернуться кошмарным призрачным недругом. Несколько мучительных мгновений борьбы - и в три прыжка и т. д.

Выгнать из себя эту дрянь. Выгнать из себя эту дрянь. Выгнать из себя всю эту дрянь.

 

15.

 

вем убо, Господи, яко недостоин милости Твоея. Но хощу, или не хощу, спаси мя, аще бо спасеши праведника, ничтоже велие, и аще чистаго помилуеши, ничтоже дивно: достойни бо суть милости Твоея. Но на мне грешнем удиви милость Твою: о сем яви человеколюбие Твое, да не одолеет моя злоба Твоей неизглаголанней благости и милосердию: и якоже хощеши, устрой о мне вещь

 

16.

 

Он чувствовал себя постаревшим на тысячу-другую лет, но снова был в порядке, в абсолютном и беспрекословном порядке. Казалось, все, что мешало жить, тяжко ворочаясь в кишках - вина, тысячи сказанных в пустоту слов, Городские Чудеса И Соблазны, мобильные телесистемы, невыплаченные кредиты, тот день, вина, слежавшийся сигаретный дым, наспех сверстанные газетные полосы, ссылки на подростковые порносайты, дни, недели и месяцы в горячем поту, огромная тысячепудовая вина - все осталось в смрадной сортирной дыре.

Ночь снаружи ощутимо шла на спад. Он закурил предпоследнюю сигарету из пачки - нет, здесь надо пролистать назад, чтобы оценить: предпоследняя сигарета пополам с уходящей ночью.

Что-то мелькнуло на периферии зрения, как если бы мышь пробежала по столу. Маленькая щуплая фигурка - карлик, что ли? Ерунда, какие здесь карлики. Фигурка пряталась за деревьями, кривлялась, перемещалась дергано и быстро, как паяц в привокзальном тире.

 

17.

 

Это был ребенок, обыкновенный с виду ребенок-бродяжка. Наверняка из тех, что вечно снуют в базарной толпе и клянчат мелочь, размазывая лживые грязные слезы. Свалявшиеся волосы, пустые глаза, довольно условное, наспех подобранное костюмером тряпье. Все это он разглядел в молочной мгле за доли секунды - и вдруг захотел проснуться, но просыпаться было поздно.

- Твою мать!

Огрызок яблока, пущенный маленьким засранцем, угодил ему в лоб. Какой там огрызок - яблоко было едва надкушено. Мать твою так и этак, твою блядскую, вероятнее всего спившуюся или вовсе неизвестную мать. Появились еще дети, их становилось все больше и больше. Повинуясь приказаниям невидимого режиссера, они беззвучно перебегали с места на место, не спуская глаз со своей жертвы. Кто-то в акриловых латах протащил через весь участок тачку, с пыхтением толкая перед собой. Тачка была доверху нагружена шевелящимися суставчатыми тварями.

Скверные, еще в утробах развращенные дети скотских карнавалов. Нерожденные дети, невинно убиенные дети, преданные дети. Нелюбимые дети, ставшие после смерти шаловливыми злыми духами. Теперь они окружали его.

 

18.

 

Не разбирая дороги, не обращая внимания на колючие ветви терна, раздирающие лицо в кровь, он побежал к дому. Кажется, для храбрости он напевал песенку о том, что нам не страшен серый волк, серый волк, серый волк. У него оставалось совсем немного времени, чтобы выполнить несколько простейших действий.

 

19.

 

Запереться изнутри на деревянную вертушку.

 

20.

 

Выплеснуть на пол керосин из примуса.

 

21.

 

Лечь, не раздеваясь, натянуть на голову одеяло.

 

22.

 

Отвернуться к стене и постараться не дышать, пока дети-убийцы топчут яблоки в саду, потом окружают дом, потом, ойкая и шипя, ломая спички, поджигают мягкий, влажный, трудно занимающийся мох в пазах.

 

Эль, 2006-2009

 


 

Р В Р’В build_links(); ?>