эмблема журнала КОЛЕСО   Колесо - литературный журнал №23, ноябрь - декабрь 2009 года
Проза

buy viagra mexico prescription

Ирина Попова

Куба рядом

(страница 5)

Сумасшедшие персонажи

Йоанка.

Я сидела на ступеньке какого-то дома в старой Гаване и чистила руками едкий апельсин, когда заметила это нечто. По улице шла толстенная девица с кокетливой прической и в такой короткой юбке, что было даже непонятно, как она под такой полоской материи может что-то скрыть. Юбка была едко-фиолетового цвета и напоминала скорее оборочку, вставленную между двумя слоями жира.

Девушка несла в своей руке половинку тыквы.

«Проститутка?» - думала я. «Но почему такая неаппетитная? Почему в этом районе? И почему с тыквой?».

Инстинктивно я оставила свой апельсин и последовала за ней.

Она как-то странно отреагировала на мое «Привет, хочу с тобой познакомиться». Видимо, ей еще не приходилось слышать такие фразы от девушек. Хотя на Кубе чего только не может потребовать утонченная душа туриста.

Она посмотрела на меня подозрительно, потом оглядела мой фотоаппарат, болтающийся на плече в состоянии полуготовности, повернулась и пошла в другую сторону. Я настойчиво последовала за ней.

Чем-то ее внешность так запала мне в душу, что я так захотела выяснить, где и как она живет, о чем думает и говорит.

В конечном итоге она расслабилась и приняла мое присутствие как должное. «Давай зайдем в супермаркет. Надо купить ребенку сухое молоко», - даже не предложила, а потребовала она.

На Кубе есть 2 типа магазинов – местных и импортных товаров. Местные лавочки выглядят более чем убого. На фоне портретов Че и Фиделя – убогие пустые прилавки, на которых уныло лежит три или четыре товара, совершенно нетоварного вида. В большие мешки здесь насыпают рис. Как-то один раз я решила здесь купить маленькую упаковку компотика, т.к. умирала от жажды. На меня странно посмотрела продавщица и сказала, погрозив пальцем: «Компотик – это только для детей. Выдается строго по талонам». Компотик! Им жалко компотика за 25 центаво для обезумевшего от жары человека!

Есть и другие магазины – где можно купить черное печенье Нестле, соус и бульонные кубики Магги, мягчайшую туалетную бумагу и консервы. Это – лавочка иностранных товаров. Здесь все продается за Куки и стоит дороже, чем в Москве. Белые сверкающие прилавки, красивые прозрачные витрины и… почти всегда пустое помещение. Сюда заходят иностранцы и богатые кубинцы. Иногда – и простые люди: дети, старики, женщины – но только чтобы поглазеть.

Девица привела меня именно в такой магазин. Положила свою тыквину на прилавок и стала выбирать: мне того, этого и вон того. Памперсы для ребенка, сухое молоко, сигареты, сникерс…

Я расплатилась за ее покупки, и мы вместе пошли к ней домой. Я чувствовала себя немного Алисой в стране Чудес. Я просто наблюдала за калейдоскопом меняющихся передо мной странных персонажей, сама же ничего не предпринимала для этого.

Дома у нее было сыро и темно. Точнее сказать, окон не было совсем, потому что с других трех сторон к дому были прилеплены другие дома, а с единственной открытой стороны располагалась дверь. Стены были серые, просто бетонные плиты, замазанные на швах известкой. На стуле сидела еще одна девица и нянчила совсем крошечного младенца. У младенца не было поросячьего хвоста, как в Кэролловской сказке, но был какой-то огромный вылезший наружу пупок. Я впервые увидела, как выглядит грыжа. Чудовищно непритягательно.

Моя новая подружка небрежно схватила ребенка, отчего он заорал, и принялась его нянчить и успокаивать, но так сильно при этом тряся, что малыш так и не смог успокоиться.

- Что это с ним? – спросила я, указывая на пупок.

- Так и было. Таким родился.

- Да, но это же опасно для его жизни?

- Ну да. Опасно.

- Так что же, надо наверное делать операцию?

- Ну да. Вроде надо.

- Так что же вы?!

- У нас нет денег на операцию.

- Так медицина же на Кубе бесплатная!!!

- Да, но он такой маленький, и ему нужен специальный уход. Этот уход стоит 10 долларов.

- И что, вы не можете заплатить 10 долларов, чтобы выжил ваш ребенок?!

 

Конечно же, я оставила этим девицам десять долларов. Они так хотели пива и так просили его у меня, что, боюсь, они не дотерпели до операции и потратили деньги на что-то другое.

Оказалось, что обе девицы безработные. Йоанка, недавно родившая, когда-то мечтала стать проституткой, но явно не отвечала профессиональным требованиям. «Слишком жирная», - вздохнула сестра.

Йоанке всего 19, она не получила никакого образования, и вот теперь стала матерью-одиночкой. Она говорит, что ее парня забрали в армию, а как только он вернется, они поженятся, но у меня возникли большие сомнения по поводу правдивости этой истории.

Ее сестра Йарили, двадцатидвухлетняя хинетера, тоже не слишком стремится к легальному заработку. Да, у нее есть образование, но чтобы работать по специальности, она в свое время должна была пройти двухлетнюю практику на государственном предприятии. А так как практики нет, то и работать ее никуда не берут. По тону ее голоса чувствовалось, что она не очень-то и стремится.

- Какие у тебя хорошие сандали. Сколько стоят в России?.. Ты наверно скоро уезжаешь, подари их мне… А у тебя есть какая-нибудь одежда?.. А духи?.. Ты что, даже не взяла с собой духи?.. Ну хочешь, я за этим всем сама к тебе приду. Ты скажи, где ты остановилась…

- Найди мне русского жениха, - повторяла она. - Я хочу уехать в Россию.

- Но почему именно в Россию? Там не лучше, чем на Кубе.

- Хоть в Россию, хоть куда. Мне все равно. У меня нет жениха, и я хочу жениха-иностранца.

И я представила себе зиму, какой-нибудь дремучий подмосковный поселок, где кутаясь в пальтишко, стоит на остановке необразованная негритянка, в бесконечном ожидании автобуса, и ее медленно заметает снегом, а потом валят в сугроб хулиганы и закидывают снежками… засыпают снегом… в лучшем случае…

Или роскошную квартиру какого-нибудь бизнесмена или деятеля культуры на Рублевке. Она ходит голая в одних хрустальных туфельках на каблуках, переступает шкуру белого медведя со страшно оскаленной пастью, несет на серебряном подносе два стакана с ромом к огромной кровати с балдахином. А на кровати – тщедушный лысый мудак, с кривыми волосатыми ногами, берет стакан, а потом говорит: «Вставай раком, сучка» на чистом русском. Она не понимает языка, но делает как он велит…

Нет, думаю лучше как-нибудь в жаре и бедности, среди кубинских джунглей и узких улочек, в вечно звучащей и опьяняющей как ром сальсе, дискотеки и сербеска с пусть такими же бедными, но знакомыми и безопасными приятелями-мулатами…

 

Старик. Уже после своих чивирикских приключений с Рамоном и полицией я узнала, что Хэмингуэй написал свою книжку «Старик и море» в Гаване, а значит и мне незачем было ехать так далеко. Потом я встретила в Гаване удивительного старика. Конечно, он мало похож на героя хэмингуэевской книжки. Он вовсе не рыбак и вовсе не так беден. Он пьет ром («рон») и не вынимает изо рта сигару. Его седые усы постоянно закручены вверх. Ему 80, но он выглядит как постаревший и замумифицированный мальчик. У него идеальная осанка, но его походка напоминает походку окоченевшего трупа, который не то чтобы экономит усилия на лишние движения корпуса, а просто не может их совершить в силу своей окоченелости. Он двигается по миру ровно с доступной ему скоростью, но он все время движется, так что начинаешь удивляться: сколько сил в этом человеке и как размеренно он научился с годами их тратить!

Когда-то он был администратором лучшего в стране кабаре «Тропикана», а теперь сторожит на парковке старые велосипеды и биси-такси. Он не имеет никакого отношения к революции, и никогда не имел. Революция ему скорее помешала, чем наоборот. Но он относит ее к тем же категориям, что, например, жару или дожди. Не нравится — уезжай. А чтобы привыкнуть, надо просто не думать об этом так много.

Его квартира в старой Гаване завалена самыми разнообразными, некогда шикарными вещами, ставшими со временем просто старым хламом. Там стоит очень странный и ни с чем не сравнимый запах — запах волшебного прошлого, запах зависания во времени, когда ты не знаешь — не то что какой год, но какое тысячелетие на дворе. Ты не знаешь этого, и тебе все равно. На стенах — календари 80х годов из плейбоя, на них женщины с безумной химией, это не вызывает никакого сексуального чувства, просто дух времени, это все равно что в музее разглядывать парадные портреты красоток времен Да Винчи.

Валяются пыльные книжки позапрошлого века и потрепанные дурацкие детективы 50х годов. Кругом большие бычки сигар и куклы — почти в каждом доме на Кубе белые куклы, покрашенные в черный цвет, это фишка эспиритуализма, но иногда черная краска отколупывается, и тогда все это начинает выглядеть страшненько и в целом довольно забавно.

Так вот, я встретила старика, когда просто прогуливалась. Шла мимо, фотокамера на плече и достаточно времени в запасе, что уже половина залога успеха. Сначала меня привлекла колоритная парковка, стены которой были исписаны странными фразами «Рок», «Туалета нет», «Есть собака». И я просто зашла.

«Какая собачка!» — это второй залог успеха, заинтересоваться какой-нибудь ерундой. — «А она укусит? А можно сфотографировать?»

Никто на меня почти не среагировал. Я села на свободный стул и действительно стала щелкать собаку. Старик треплет ее за ухо. И просто сидит на стуле. Потом к нему приезжают люди, ставить велосипеды или чинить разваленные авто. Все к нему уважительны, жмут руки и остаются перекинуться словечком-другим и покурить вместе. Приехал торговец цветами, в корзине его велосипеда начинали вять несколько непроданных букетов. Эти веники, конечно же, достались мне, и теперь занимали мои руки, не давая фотографировать.

В этот вечер я поняла, что все это — ровно то, что я искала. И спокойно ждала, что все само собой произойдет. Поток сам понес меня, и я просто расслабилась, будучи в максимальной степени собой.

«Эй, Нинья!» — крикнул старик собаке. Нинья — значит детка. Одинокий старик, который любит свою собаку, а она безумно любит его. Почему-то мне сразу показалось, что этот старик одинок, по-другому и быть не могло. Одиночество въелось в его кожу и фигуру вместе с табачным дымом и ромом.

Он не делает лишних движений, не говорит лишних слов, собака сама кладет голову ему на колени и просто молчит, все обездвижено, все обеззвучено, но в этом всем кроется какая-то невидимая нежность. Обычная парковка, кто-то чинит моторы, наивные надписи на стенах, букет цветов в руках.

Я задаю дурацкий вопрос, нравится ли ему эта работа. «Нравится? — переспрашивает он. — Да как сказать, я об этом никогда не задумывался. Тут ничего не нужно делать, просто быть ответственным».

Быть ответственным, значит — просто быть, сидеть целый день на стуле, видимо это и есть секрет долголетия — ты никуда не спешишь, все вещи происходят в свое время, весь мир меняется, и может быть рвется на части, а ты просто сидишь, зарабатываешь на свой хлеб просто тем, что тебе принадлежит какая-то там ответственность, и тебе никуда больше не надо, и каждый раз любимая собака кладет голову тебе на колено, прямо как в истории с Потием Пилатом, когда он завис в вечности наедине со своим любимым псом. После того, как ты распял Христа, тебя уже ничего не может волновать. Кто знает, может быть мой старик тоже в чем-то таком виновен?

«Моя жизнь была о-очень грустной», — снова начал он отвечать на мой вопрос и надолго замолчал. В этот момент мы уже сидим у него дома, в двух кварталах от парковки, как-то само собой получилось, что мы перешли к нему домой, чтобы поговорить, а точнее помолчать. Я пью крепкий черный кофе, он — ром. Это с самого начала было похоже на то, как свершаются какие-нибудь любовные романы в духе фильмов Франсуа Озона или Ким-ки-дука, и мне от этого немного забавно — я и 80-летний, черный как уголь старик, впитавший какую-то пустоту отсутствия времени, почти ровесник Фиделя, но из совершенно другой сказки. Мне это все кажется каким-то атмосферным и захватывающим, будто бы я попала в другое кино, где я — всего лишь актер, а есть еще невидимые мне режиссер и зрители, может быть, и все они — тоже я, в одном лице, все это кружит меня, качает по волнам и не позволяет остановиться, хочется заглянуть на следующую страницу, чтобы увидеть, что же дальше, и… сделать из этого потрясающую историю.

Было слишком поздно, и до дома моего друга Ганди — слишком далеко, остальные же «друзья» по хоспиталитиклубу оказались просто людьми, промышляющими на частных гостиницах, а мне хотелось настоящей кубинской атмосферы.

В итоге старик предложил мне ночевать в комнате наверху, а сам он останется внизу, на узком красном диване. Наверху маленькая уютная спальня, и потолок скошен под чердачную крышу. В углу стоит алтарь сантерии. Слишком невероятно и слишком похоже на сон. На постели вместо простыни — клеенка. Я испытываю смешанное чувство отвращения и эйфории от происходящего. Неужели мой старик действительно мочится в постель?

Вокруг — странные (но нельзя сказать уродливые) запахи. Но здесь нет ни одного запаха, который бы напоминал о болезненной старости и разложении. Одинокому старику сложно следить за собой. Но он следит.

— В чем ваш секрет долголетия? — спросила я.

— В том, что я курю и пью, но в меру, а главное — что я моюсь каждый день.

Наутро оказалось, что в доме у старика живет еще один пес. Он все время закрыт на балконе и, в отличие от Ниньи, «полный бездарь». Старик всего лишь открывает балкон, сует ему миску с едой и снова закрывает балкон, не обращая никакого внимания на обезумевшего от радости и истерии щенка. Пес привязан какой-то старой веревкой, и от любого рывка она больно сдавливает ему горло, от чего он еще сильнее визжит, и получается такое смешанное проявление чувств, от радости до отчаяния. Теперь бедное существо опять будет сидеть взаперти, в узкой клетке балкона, а старик спокойно пойдет туда, где на полной свободе бегает Нинья, он будет подзывать ее, медленно гладить целый день, сидя на стуле, кидать ей лучшие сладости, которые изредка покупает себе сам.

Меня поразила его безжалостность. То хладнокровие, с которым он проявляет и самую душевную ласку, и самую неоправданную жестокость.

— Почему? — спрашиваю.

— Что — почему?

— Почему вы держите бедного пса взаперти на балконе?

— Потому что не люблю, когда собака в доме, — равнодушно отвечает он.

Я осталась у него еще на несколько дней. Отчасти потому, что мне просто было так удобно — ночевать в центре Гаваны. И еще для того, чтобы при помощи фотографий рассказать историю этого старика. Передать ту грусть в глазах, о которой он не знает сам.

Он совершенно не обращал внимания на щелчки фотоаппарата, сколь часто они не звучали, может быть потому, что был глуховат. В любом случае, он оказался лучшим объектом для съемки.

Старик водил меня по старому центру, чистил мне особым образом сладкие апельсины, которые приносил каждый день с рынка для меня, покупал мне мягкую туалетную бумагу за доллары, а сам продолжал пользоваться старыми газетами, но при этом был ко мне тоже совершенно хладнокровен. Я в его жизни была чем-то средним между избалованной Ниньей и тем щенком на балконе.

А я продолжаю каждый вечер возвращаться в его дом, принюхиваться к странным запахам, по вечерам кивать на его монологи, из которых я понимаю не больше 10 процентов.

Он рассказывал про свою жизнь. У него было много женщин. Самая любимая из них уже мертва, и он никогда ее не забудет. Все остальные — либо они ушли от него, либо он бросил их, и почти все тоже в конце концов уже мертвы. Его дети тоже почти все мертвы, а те, кто остались, живут в других частях города, и старик не желает их навещать. Он хочет быть один, ему нравится его бесконечное одиночество, он почти упивается им. В его жизни было слишком много всего, и теперь он сам создал свою пустоту и рад оказаться в ней. Он смахивает пыль со старых портретов, и показывает их мне. «Эта дочка умерла от рака, когда ей было 44, этот сын погиб в драке…» Он говорит об этом с каким-то отстраненным равнодушием, будто пересказывает сюжет давно виденного фильма, названия которого уже не помнит.

Однажды рано утром я спустилась в одних трусах и майке в туалет, думая, что старик еще спит. Мне было очень плохо, одновременно у меня болело горло, была обожжена солнцем кожа, случился понос от какой-то неправильной еды и начались месячные. Мне было так плохо, что я даже не понимала, жива я или уже нет.

Старик подозвал меня хриплым голосом с постели, попросил подойти, потом ближе, еще ближе… Когда он потянул ко мне руки, я завопила и отскочила. Это произошло так неожиданно, что я до сих пор не могу поверить, было ли все на самом деле, или это — лишь сон больного сознания. В этот день я ушла, и так получилось, что больше не появилась в его доме. А теперь понимаю, что даже не знаю точно, как его зовут. Он произносил мне что-то типа Хосевьен, но мне кажется, нет такого имени. Даже Word подчеркивает.

 

Старуха. Этой ночью я возвращалась после бесплодного посещения кабаре. Расплатившись с таксистом, я дернула дверь подъезда старика, у которого в эти дни жила. Дверь была закрыта. Наверно, старик уснул, не дождавшись, а дверь заперли соседи. И я снова подумала: Вещи могут идти так, а могут идти по-другому. И решила пробраться через соседний балкон.

Зашла в соседний подъезд, поднялась по узкой вонючей лестнице в лучших диккенсовских традициях. После того, как неудачно вломилась в самодельную комнатенку, отгороженную от лестничной площадки какой-то ободранной фанерой, где спали какие-то странные люди прямо на полу, где меня облаял какой-то облезлый Пушок и где не было в помине никакого балкона, я решила не успокаиваться и сделать вторую попытку.

Выше этажом, сквозь дверные щели я видела, что в комнате горит свет (2 часа ночи). Оттуда же доносились звуки, которые я слышала еще с улицы. Сначала я подумала, что это обрывки телесериала — какие-то непонятные стоны, всхлипывания и причитания с преувеличенно театральной интонацией.

Постучала — и сама испугалась. Но это был единственный ход на балкон к старику, где я могла хоть как-то доночевать остаток ночи. Хотя мне было уже все равно.

После моего стука истерично-самозабвенное пение на секунду приумолкло, а затем раздались недовольные возгласы. Я испугалась. Ожидала как минимум классической сковороды по морде. Или резко распахнувшейся двери и хозяйку с револьвером в руке. Хотя нет, на Кубе не бывает револьверов.

Открывает мне старая тощая негритянка, накачанная ромом, очень черная и сморщенная, почти без зубов и сиськи на пузе. Я не знаю, как себя вести и что же теперь будет. Видимо, она ожидала соседей, в очередной раз жалующихся на шум. Была готова к схватке. Но увидев меня, остолбенела и тоже не знала, как себя вести.

Я на своем ужасном испанском пытаюсь объяснить: вот мол, закрыто, нет ключа, можно через ваш балкон?..

-АА, — медленно начинает понимать она. — Италия!

— Си, си, — говорю. — Италия, Италия. Можно на балкон?

И, не дожидаясь ответа, медленно прохожу.

— Италия! — радостно кричит она, смакуя это слово на разные лады. — Италия!!

— Но, — говорю. — Но Италия. Руссия.

Но полоумная старуха уже не слышит и почти приплясывает: «Италия! Италия!». Никак невозможно было ее переубедить.

Я зашла на балкон и замялась. Нужно было быть как минимум тарзаном, чтобы проделать этот маневр. А я не тарзан.

Не тарзан я, я маленькая девочка, увешанная как яблоня фотоаппаратурой.

Решаю оттянуть время.

— Можно сделать у вас одну фотографию? — спрашиваю, уже заинтересовавшись алтарем. И не дожидаясь достаю камеру.

Когда я начала снимать, старуха закричала: «Пелликула!»

Я думала: ну вот сейчас точно врежет чем-нибудь тяжелым по башке, но она просто продолжала упоенно вопить: «Пелликула! Пелликула!». Подумала, что про нее сейчас будут снимать фильм.

— Но пелликула, — говорю. — Фото.

Но она уже не слушала.

— Как ты хочешь снять меня? Так? Так? — и начала принимать карикатурно-сексуальные позы. Наверно подумала, что я снимаю порно-фильм, а она в нем главная звезда.

Не делаю ничего, просто снимаю — ее и все вокруг. Старуха сама разыгрывает передо мной спектакль из одного актера. Хватает раздолбанную гитару, где не хватает половины струн. Начинает бренчать и завывать. Затем бросает гитару и позирует мне на постели.

-Ллувия! — кричит она. — Ллувия, ты хочешь меня? Ты хочешь мое тело?

Дело в том, что глагол querer в испанском имеет слишком много значений. Но я поняла ее именно так.

Я с любопытством и жалостью смотрю на ее жидкую грудь, на белые большие трусы, натянутые выше пупка, — в комнате, заваленной одеждой и ритуальными предметами, в комнате, где старых уродливых кепок и кроссовок больше, чем старухе лет. Наверно, когда-то она все это барахло продавала.

— Сколько тебе лет? — спрашиваю, чтобы как-то ее отвлечь.

— 57, — говорит она. Думаю, она была не очень честна.

— Где ты работаешь?

— Нигде.

— А это что?

— Одежда. Плохая.

Во время этой игры в бессмысленные вопросы ответы я почему-то вдруг почувствовала, что она целиком и полностью в моей власти, она готова подчиниться любому моему слову. Но я молчала.

— Ты что, эспиритуалистка? — спрашиваю наконец.

— Да.

— Я бы хотела… мм.. увидеть обряды, какие-то ритуалы, что ли…

Она обрадовалась, что я сказала хоть что-то, схватила огромный гремучий барабан и начала изо всех сил греметь прямо у меня над ухом.

Я снимала, а про себя думала: хоть я и падаю от усталости, но должна снимать до последнего про судьбу несчастной женщины, чокнутой старухи, афрокубинской шаманки.

Но я была уже слишком измотана.

А сейчас я хочу передохнуть немного, — объявляю. Пан или пропал, ночевать все равно негде.

И старуха с готовностью бросает барабан и бежит в другую комнату стелить мне постель.

Я укладываюсь на матрасик, накрытый простынкой, и уже чувствую, как подступает сон, но тут старуха сбрасывает одежду и прыгает ко мне — наверно так, как радостно ныряют со скалы в море в первый день купального сезона.

— Рувия! Р-рувия! — стонет она театрально.

О нет, что мне еще предстоит пережить в эту ночь?

— Ты что, лесбиянка? — говорю. Но она видимо не знает такого слова.

— У тебя что, нет мужчины?

— Нет, Рувия, нет.

— И детей?

— Нет, также нет.

И она продолжает карабкаться мне в постель. Это при том, что мы уже договорились, что я сплю в этой, а она в другой комнате.

— Ну нет, — говорю. — Я сплю здесь, ты спишь там. Я здесь, ты там. — Кажется, точно такая же реплика была в любимом фильме моего детства «Бетховен» по отношению к собаке.

Старуха с собачьей же покорностью встает и уходит в другую комнату.. где берет гитару и начинает завывать. Потом берет свой безумный барабан и гремит на нем долго и нудно. В этот момент я думаю: «наверно это все слышит сейчас мой старик, до которого я так и не дошла. Наверно, он хорошо знает свою чокнутую соседку. Может это из-за него она так свихнулась?»

Уже не обращая внимания на шум, начинаю засыпать. Как вдруг она открывает дверь и спрашивает: «Рувия»?

— У. — сонно отзываюсь я на знакомое прозвище. Что оно значит, я не понимаю.

— Кофе?

— Но, грасыас (нет, спасибо).

— Не хочешь кофе?

— Нет, нет.

Уходит. Гремит на барабане. Потом снова стучится ко мне.

— Рувия?

— У-у.

— Закрою окно.

Влезает на мою кровать, закрывает окно. Во мне лишь буддийское смирение: Когда-нибудь это обязательно кончится.

— Иди спать, — говорю.

— Хорошо, иду спать, — эхом отзывается она и бормочет вдохновенно: «Италия. Италия…»

Потом снова врывается. Накрывает меня одеялом.

— Спасибо, — говорю. — Иди спать.

Потом еще одним одеялом.

Мне кажется, что так продолжалось всю ночь.

Когда я с утра попыталась разлепить веки, то обнаружила на себе 4 одеяла и старуху, сидящую у моих ног и с готовностью сунувшую мне уже остывший кофе и неясную коричневую стряпню на тарелочке.

Я взяла кофе. Он был налит в обрезанное донышко от стеклянной кока-кольной бутылки. От завтрака отказалась.

Черт, что я делала здесь? Снимала историю про поломанные женские судьбы? Или сама оказалась в капкане такой женской судьбы?

Я встала, еще раз оглядела длинный ряд кепок и всякий хлам, взяла вещи и направилась к выходу.

— Рувия, куда ты? — вскочила старуха.

— Я по делам.

— Когда ты вернешься?

— Может быть, сегодня вечером.

— Сегодня вечером! Сегодня вечером! Прощай лувия!

Я действительно вернулась сюда после еще одной неудачной вылазки в развлекательные заведения. После моего стука старуха просто распахнула дверь и бросилась мне на шею. Сзади ехидно наблюдала из коридора кучка соседей.

Старуха уже была готова к концерту и тут же взялась за барабан. Стучала она ужасно плохо (или это национальный стиль?), каким-то неровным ритмом, плюс что-то пела и изгибалась. В комнате горел свет, балкон был открыт нараспашку, и за всем этим наблюдали люди с балкона через узкую улицу. Они смеялись над моей старухой, а она изредка поглядывала на них и делала им знаки, что «вот видите, кого я привела. Я же вам говорила, что она существует. Я не наврала.»

В этот момент я чувствовала себя по меньшей мере Карлсоном, спустившимся с небес в дом наивного Малыша.

Я закрыла ставни, чтобы эти людишки перестали издеваться над женщиной и ее мифом, т.е. мной. Недостаток настоящих зрелищ в коммунистической стране делает толпу голодной и готовой переключиться на мало-мальски интересное событие как на театральную постановку.

Только потом я заметила маленького мужчину, сидящего на диванчике. Когда старуха, подпрыгивающая в экстазе со своей погремушкой, отворачивалась от нас, он делал мне всевозможные знаки: мол, не воспринимай ее всерьез, оставь ее в покое.

Но старуха вовсю красовалась передо мной и стремилась только к тому, чтобы ее восприняли всерьез.

Мне уже хотелось плакать.

В перерыве между «композициями» я спросила у нее: «А кто это?», указывая на депрессивного мужчинку-сморчка.

— А, это так, — махнула она рукой.

— Муж?

— Нет, что ты.

— Любовник?

— Нет.

— Друг?

— Да. Просто друг.

Он сидел в углу и тихо переживал за нее, а может за себя, а может за целый мир.

Я ничего не сказала и просто ушла, и в этот раз она не стала умолять или удерживать меня. В голове моей еще долго звучало ее умоляющее «Ллувия», так и не ставшее произнесенным, а это история стала пожалуй самым сильным, что потрясло меня в этой поездке. «Пелликула» так и не была снята, старуха осталась со своими богами и кепками, но что еще я могла для нее сделать?

Финал

В последний день я вернулась к своему другу Ганди. Я была наполнена впечатлениями, которые толком не могла облечь в слова. У меня почти сформировались ясные мысли по поводу Кубы. Страна, где все бесплатно — это неудачная попытка сделать всех равными, равно счастливыми. Фидель — демагог, потерянный в своих иллюзиях и мечтах. Мы прочли много антиутопий, и Куба — одна из них.

— Ты считаешь, что здесь все бесплатно? — спросил Ганди. — Да это просто страна, где никому не платят и бросают условно бесплатные подачки. А я не хочу ничего бесплатного. Я хороший специалист, я преподаватель, платите мне хорошую зарплату, и я сам буду покупать себе то, что я считаю нужным. И тогда я буду хотеть работать на вас. Я хочу платить за все, чем я пользуюсь. Я хочу платить за автобус, потому что знаю, что он работает на топливе, что сам его корпус изнашивается, что водитель должен кормить семью. Я хочу покупать разные продукты, мне надоело есть рис с фасолью. Я ем это только потому, что это единственное, что можно купить здесь, на что государство установило фиксированные цены. Рыбу здесь не достанешь ни за какие деньги, хотя мы живем у моря. Я не понимаю этой политики. Они пытаются контролировать все, но у них не получается ничего.

Несколько лет назад наше правительство было одержимо идеей одеть всех в униформу. Чтобы учителя носили одно, водители другое, сельхозрабочие — третье. Все учителя должны были носить одинаковые туфли. Что за бред, я хочу сам выбирать себе одежду! Если бы она была, я бы смог ее выбирать, но ее просто нет.

Потом государство решило дать народу холодильники. Очень дешево, кредит можешь выплачивать хоть 20 лет. Но за этими холодильниками нужно было записываться в очереди, и они — всем одинаковые. У каждого кубинца теперь в доме одинаковый холодильник. Даже у тех, кому гораздо больше нужна швейная или стиральная машинка. Но в этом государстве нельзя выбирать.

Это называется социализм. Все для людей. Все, что отучает человека думать.

Таксист, один раз подвозящий туриста, зарабатывает больше, чем я за месяц — преподавая детям науки, на изучение которых потратил пять лет в вузе. Это просто смешно. Соотношение заработков здесь просто невероятное — если сравнивать с мировым уровнем. Это значит, что мы не можем купить ничего, привезенного из других стран.

Государству нужны люди с образованием. Оно дает это образование, но потом ты будешь обязан работать в четко определенном месте. 2 года после учебы ты должен пройти практику по распределению. В основном, всех отправляют работать учителями, даже кто не собирался никогда учительствовать. Если бы они платили нормально самим учителям, то такой проблемы бы не было.

Или 2 года назад они придумали тактику — находить тех, кто получил высшее образование, но работает на стороне, например в банке или отеле, предлагать ему ту же зарплату, что он получает у себя на своем месте, но только за то, чтобы он преподавал. Человек соглашается, но чувствует себя в школе не на своем месте. Почему бы им просто не платить столько же самим учителям?

Никто не хочет здесь быть учителями, полицейскими, строителями. Поэтому дома разваливаются, учителя уходят на целый урок поболтать с коллегами, оставляя учеников беситься, как им вздумается. С полицейскими — отдельная беда. Полицейских здесь никто не уважает. Прямо на улице им могут кричать: «Эй, деревенщина!» Потому что все они — выходцы из деревни. Для них всех это способ перебраться в город легально. Но они не знают городских условий, городской жизни. И как они могут при этом быть стражами того порядка, которого не понимают?

Мне не нравится то, что в этой стране ограничивают свободу перемещения. Я хочу поехать в другую страну, но для этого я должен получить разрешение на выезд, а здесь это очень мало кому удается. И потом, даже по своей стране ты не можешь переезжать из одного города в другой. Ты как бы намертво приписан к своему городу или селу. Приехать, например, из Сантьяго в Гавану, чтобы тут найти работу — уже нелегально. Меня пока устраивает Гавана, но меня не устраивает сама мысль, что я не могу никуда отсюда уехать.

Выйти на митинг здесь тоже невозможно. Просто написать статью и подать ее в газету — немыслимо. Даже какую-то художественную акцию провести — очень затруднительно, если это не связано с революционной пропагандой.

Все преимущества при поступлении в учебные заведения и приеме на работу отдаются партийным активистам или детям партработников.

Это все называется здесь социализмом, это грандиозный миф, страна, придуманная одним человеком. Но — Фидель сейчас стар и болен, почти не появляется на людях, и поговаривают, что одной ногой в могиле.

Старик был умен, потому что первоначально после революции дал всем недовольным иммигрировать в США, а США их приняло. Остались только те, кто верит в режим или боится его, или кто терпит, потому что любит свою страну и хочет оставаться в ней.

Сейчас пока никто не протестует. Критиковать режим здесь недопустимо не только в разговорах, но и в мыслях. Поэтому тебе показалось, что все так искренне любят Фиделя. Просто все недовольство вытеснено на уровень подсознания.

Молодежь ждет, что все их проблемы решатся вместе с глобальными переменами в стране и мире.

Что Рауль с Обамой придут к какой-то договоренности, что американцы смягчат эмбарго, а Рауль даст больше свободы и новый вдох стране.

Я не знаю, будет ли это так легко, как об этом все рассуждают. Но мне бы не хотелось иммигрировать из своей страны, но и на открытый протест ни за что не пойду».

 

Ганди в этом разговоре дал ответы на все вопросы, которые не давали мне покоя все это время. После этого мы с ним тепло прощались, и я ехала на такси в аэропорт.

Куба. Простая страна, где вечный вопрос «Быть или не быть?» совершенно не актуален. Конечно быть. Сквозь 50 лет застоя и блокады, сквозь бедность и невежество, сквозь простую еду и простую одежду, под музыку сальсы и регги-тона, под гул старинного автомобиля, продирается однозначное и простое «Быть».

Ради этого я и ехала сюда. Я решила свою головоломку. Я повстречала именно этих людей. Я побывала именно в этих местах и столкнулась именно с такими ситуациями. Я поставила себе задачей снять большой фотопроект, но это было всего лишь нитью, связующим звеном приключений, которые были важны сами по себе.

Я не могу сделать однозначных выводов о пользе или вреде социализма. Если он не делает людей более счастливыми, чем они есть, то какого черта он нужен?

Я уезжала назад, почти проклиная эту глупую бедность, это безумие и спокойствие, эти вечные слова «Энтонсес» и «Оисте?» («Значит» и «Слышала?»), эти слышимые мной на каждом углу от сальных мужчин «Ке Линда» («Какая красавица»)

Я почти возненавидела эту трудность в получении самых обыкновенных вещей (смывать унитаз из ковшика, полдня тратить на поиск телефона-автомата, Интернет за 6 долларов, еда только по спискам или в специальных лавочках с иностранными товарами). Дедушка-Фидель вместе с Че смотрел на меня с каждого плаката, и его странный греческий нос с горбинкой выдавал в нем типа с неуравновешенным характером. Я радовалась, что Че погиб вовремя, не успев дожить до безнадежных двухтысячных и увидеть все это.

Какие-то безумные кубинские мифы, звучащие в России, оказались полной чепухой. Здесь нет наркотиков и наркоманов вообще, так что те, кто намекал, что я еду туда курить травку, сильно заблуждались. Здесь совсем не так много настоящих «кайфовых» чуваков – растаманов и просто модной прогрессивной молодежи. В основном это просто пиво, дискотека и стремление к примитивной сексуальности во внешнем облике.

Я не видела никакого смысла в песнях, которые поются в России о Кубе.

«А на моих ботинках до сих пор кубинский песок. Они не знают каким вкусным может быть снег».

«Закрою глаза и вижу – золотой песок Варадеро»

Песок – это только полоска пляжа. Это только хрустящая корочка длинного острова-пирожка. Добраться до начинки, кажется, никому из побывавших здесь русских не удалось.

Я нашла кубинцев сильно подавленными, но в целом неунывающими ребятами. Если бы не их оптимизм, здесь все было бы слишком похоже на Россию…

Я ехала на другой конец Земли, чтобы увидеть свою собственную страну, но словно в кривом зеркале.

Куба вот-вот будет на пороге чего-то, но это что-то никак не придет. Я переняла у этой страны такое ощущение долгого, но не тягостного ожидания. «Мы будем ждать, и новые вещи сами придут к нам, а пока мы ждем, мы будем играть в домино у двери дома, качаться на креслах-качалках, слушать музыку из старого радиоприемника, ходить на дискотеки, готовить простую еду, флиртовать»… Спокойные и доброжелательные, без всякой агрессии, кубинцы показались мне чудесным народом.

Я буду скучать по этому легкому отношению к миру и к себе…

Я унесу кусочек Кубы внутри себя, но очень скоро он растворится в другой среде, от него не останется и следа. А я снова буду слышать дурацкие мифы про несуществующую Кубу.

 

Но Куба – она есть.

Она существует, и это единственное, что мне удалось неопровержимо доказать за всю поездку.

Куба есть, и она даже более чем рядом.

Так я думала, садясь на самолет. Меня снова провожала семья Матео, мне была трогательна их забота, и сложно было ожидать чего-то подобного от незнакомых людей в России.

В самолете из Парижа в Москву мне удалось побеседовать на русском, и я отметила у себя новый смешной кубинский акцент. Мы говорили о ценах на билеты, о свинстве авиакомпаний, странном поведении французов и пробках на дорогах. Я совсем разучилась говорить по русски, и мне даже не хочется вспоминать.

Мне казалось, что более живого и настоящего мира, чем там, на Кубе, просто не существует.

А потом – под резиной моих кед захрустел свежий мартовский снежок.

Здравствуй, моя унылая родина. Не такая уж ты и близкая, как кажешься на первый взгляд…

 

PS.

Автор благодарит за помощь Матео, Йисер, Викторию, Ольгу, Иябо, Рамона, Марселино, Мигеля, Фиделя, Ганди и всех своих кубинских друзей.

Отдельное спасибо друзьям, принимавшим участие в создании книжки – Антонио М. и Анне Прокофьевой.

Связаться с автором, описать свои впечатления и указать на неточности можно по электронной почте: popovaira@yandex.ru


Страница

1 , 2 , 3 , 4 , 5

 


 

Р В Р’В build_links(); ?>