эмблема журнала КОЛЕСО   Колесо - литературный журнал №22, сентябрь - октябрь 2009 года
Проза

Ефремов Андрей Николаевич

Солдаты

Из цикла рассказов «БЕЛОЕ СОЛНЦЕ ПО ЦЕНТРУ»

У старого кирпичного магазина натужено пыхтя, остановилась полуторка. С пассажирской стороны кабины, не дожидаясь полной остановки грузовика, со словами: “Ну, бывай, Гоша, спасибо!” привычно и ловко спрыгнул молоденький солдат в шинели и, несмотря на пятидесятиградусный мороз, в лихо заломленной на затылок шапке. Радостно и возбужденно, закинув за плечо вещмешок и оглядевшись по сторонам, решительно зашагал в сторону Талого озера.

Прошагав по пустой улице мимо часто стоящих домиков и дворов, решил срезать путь через озеро.

Скатившись на кожаных подошвах хромовых сапог с берега, пошел по натоптанной в снегу тропинке. В надвигающихся сумерках увидел солдатик бабий силуэт, сидящий на перевернутом ведре над лункой во льду. Рядом валяются с десяток заледенелых крупных карасей.

- Здоров будем, тетя!

“Тетя” обернулась. На солдатика глядели из-под мешковины, обвязанной на манер платка вокруг головы два молодых синих глаза:

- Здоров, дядя.

- Ой! - солдат смутился, - Прошу прощения, мадам, да я только спросить, - И, обозначив махом руки направление, спросил - Федоровы то еще живут?

- А ты сам то чей? Тож с Европы штоль? Меня Зойкой зовут.- Зойка освободила от заиндевевшей тряпки нижнюю половину лица. Лицо у “мадам” было красивое, но изможденное и уставшее.

- Нет, не дошел до Европы, ранило меня. Намский я, Захаров, Алексей. Друг здесь у меня - Федоров, тоже Алексей. Знаешь его, Зоя? Мне бы до утра, да домой.

- Знаю я Намцы. Это, которое до революции скопцы построили? Была я там до войны на практике. Не ходи к Федоровым – нечисто там. В голосе у Зои появились грустные просительные нотки – а то пошли ко мне, одна я. – И тут же со смехом – иль тож скопцом зарядился?

Леша окончательно смутился – к лицу хлынула кровь и стало жарко. Хорошо Зоя этого не заметила - выуживала очередного карася:

- Ну так, Федоровы то, как? - Сделав вид, что последний Зоин вопрос его не интересует, или не расслышал, - Живы? – спросил Алексей.

- А чё ж не знать то. В городе одно бабье. Про баб не знаю, а мужиков то по пальцам пересчитать. Отец его в 42-ом умер, мать через неделю за ним ушла. А Лешка Федоров без ног, с полгода как с войны вернулся. – Зойка отцепила от сделанного из гвоздя крючка карася и снова опустила суровую нитку в лунку. – Домой причапал, а там и пьянь, и ворье, и спекулянты. Споили его. Участковый чуть не каждый день приходит. Дык у него и претензий то и нету. – Оставайся у меня, - без всякого перехода повторила Зоя, - я уже три года одна, мой то уж не вернется. И дом у меня хороший, и без работы не будешь…

 

***

Во дворе у дома Федоровых, возле явно пустого хотона лежали на снегу привязанные к скамейке два тощих оленя с грустными глазами. Рядом стояли тяжело груженные, покрытые оленьими шкурами и туго перевязанные сыромятными ремнями нарты. Алексей вошел в жарко натопленную избу вместе с клубами плотного морозного воздуха:

- Здравствуйте всем!

- Кимий...? Хая, солдат дуо?

- Леха! Братан! Живой!

- Погоди, Леша, не вижу ничего. - Морозный воздух улицы стал рассеиваться, Алексей сбросил вещмешок прямо под ноги, снял шапку и стал всматриваться в керосиново-желтую черноту помещения.

Почти треть избы занимала выложенная по-русски печка. За огромным трехногим столом возле маленького, сплошь покрытого толстым слоем наледи оконца сидела пестрая компания: два не то якута, не то эвенка в кухлянках, огромный русский парень, лет тридцати пяти, быстро и наработано тасовавший колоду засаленных карт, странно скрюченный на табурете пожилой якут, на левой руке, лежащей на столе, покоилась совершенно седая голова. Он спал.

Убранство стола составляли: початая бутылка водки, грязные, захватанные стаканы разных калибров, нарезанное большими кусками прямо на столе, растаявшее сырое мясо и большая рыбина, видимо, недавно это все называлось – строганина.

Источник света – тускло светящаяся керосиновая лампа, висела на прибитом к потолочной балке гвозде над центром стола. Часть балки и потолка, над лампой, густо зачернены копотью нещадно чадящего фитиля.

- …Живой!

 

***

Сидят два молоденьких солдатика на ороне: один - рыжеватый русский, с наполовину вырезанными в прифронтовом госпитале потрохами, другой – хмельной безногий якут. Рассказы про жизнь-войну рассказывают, друг друга расспрашивают. А с кем же еще про такое поговорить можно, как не с тем, кто через все это прошел, да к тому же с пеленок друзья - чуть ли не братья.

- …Вот так и гоним немца - жаль без нас.

- Да ни х… и без нас фрица докончат.

- А я, Леш, с утра в военкомат да домой, три месяца добираюсь…

Вдруг раздался страшный скрежет зубами на всю избу:

- Неместя-а-р, билятта-а-р! - Пожилой якут стукнул по столу кулаком. Но сам при этом не проснулся.

- А, это Ион, из Бестяха. Контуженный он. Хороший мужик, наш, – говорит Алеша-якут, - Два стакана хватает вот так до утра спать. И не шевелится. Ночью проснётся, стакан тяпнет и опять спит. Днём в обкоме был, дела какие-то пробивал. Завтра в обед за ним на санях приедут. Тридцать лет мужику, бабы вокруг вьются, как на осуохае, а ему плевать.… Да что это я, Леша, - встрепенулся безногий солдат - давай по сто, по-нашему, да и голодный ты, наверное.

Алексей с удивлением посмотрел на молодого седого “старика”:

- Да не пью я, Леха, не приучился. Ну а пайком – поделимся. По нашему.

Развязав солдатский вещмешок, выудил и поставил на стол три банки тушенки, плиточный чай, развернул чистую тряпицу, где оказались буханка хлеба и несколько кусков сахара. Засунув руку в вещмешок, выдержал паузу, улыбнулся как-то по детски и торжественно вынул сине-белую банку сгущенного молока:

- Оксе-е!

- Вот ни х…ссе!

- А то, вот так героев кормят на фронте. - Оживился и безногий солдат. – Маппый, убирай свою мертвечину, рыбу тащи, да не жмись. Уйбаан, чайник ставь!

Один из эвенков поднявшись нетвердой походкой вышел из избы. Русский солдат изменился в лице. С промелькнувшим в глазах страхом, посмотрел на сырое мясо на столе.

- Ой, не могу! - Рассмеялся Леша-якут. – Ну, ты, Леха, даешь! Не боись, это у них на Кенкеме олени дохнут, так они сюда втихушку везут, торгуют как свежатиной. Или обменивают на порох и свинец.

- Чего только не рассказывают в окопах. Всякому поверишь. – Сконфузился Захаров.

- А ведь и всяко бывает, корефан. - Мрачно встрял в разговор огромный детина, уже вскрывая финским ножом банку тушенки. Алексей разглядел на пальцах рук у парня множество татуированных перстней.

- Заткнись, Хлыщ, ты лучше бутылку вытаскивай. – Тяжелым взглядом окатил инвалид здоровяка.

- Да ты че, Ляксей, в натуре?.. – попытался держать марку парень.

- Заткнись.

Вошел Маппый с двумя большими рыбинами. Без суеты стал строгать снятым с пояса острым якутским ножом.

Безногий молодой инвалид как-то шустро, с помощью рук, перебрался с орона на табуретку у стола. На столе возникла бутылка спирта Хлыща. Солдат Фёдоров, взяв финский нож за лезвие, тяжелой рукояткой отбил по окопному, опечатанное сургучом горлышко бутылки, и, не отмеряя, стал разливать голубоватую жидкость по стаканам.

 

***

Всех разморило от выпитого. Вроде как с виду и подобрели даже. Эвенки резались с Хлыщом в карты. Ставка щедрая – олень на бутылку спирта. Причем эвенки явно и не пытаются выиграть.

И проиграли.

- Ну че, Уйбаан, твой винчестер метаем стирки*? – спрашивает Хлыщ.

Происходит короткий разговор между эвенками. Маппый переводит:

- Кебись, Хылысь, бентепька не даем. Как кормиться будем? Давай опторой олень играть.

Хлыщ разворачивается в сторону орона, где накрывшись шинелями, лежат, приготовившись спать валетом, два друга. Показывая глазами на стоящие у печи щегольские сапоги, обмотанные снаружи для просушки портянками, спрашивает:

- Эй, воин, играем сапоги? У меня денег - немеряно. А то и ружьё** имеется.

- Да я играть то не умею, - Почему-то смутился Алексей, - Да и не охотник…

- Отъе…сь! – Коротко и лениво отвечает за друга безногий фронтовик, - Давай, Леха спать. Ну их на х…

- Замётано. – Смиренно соглашается Хлыщ, разливая спирт по стаканам, причем эвенкам побольше, чем себе. – Будем играть “опторой” олешка.

А солдатам - что кусок хлеба съесть, что уснуть - много сил и времени прикладывать не надо. Уже проваливаясь в приятное томление, а может уже и во сне, спрашивает русский друг:

- А кто эта Зойка, там на озере?

- Да девок у нас хватает. Завтра разберёмся…

 

Спят два Алексея. Якут, раскинув руки в стороны, русский, – подложив по детски ладони под щеку.

 

***

Режется Хлыщ с звенками в карты. Все трое пьяные. Проиграли эвенки и олешек, и рыбу, и мясо. Даже неприкасаемый американский винчестер проиграли. Не на что больше играть.

Показывает Хлыщ пальцем на хромовые сапоги:

- Да мне на х… ваша дудорга не нужна. Есть у меня своя “бентепька”. Ставлю винчестер на сапоги. - И наливает Матвею с Иваном полные стаканы…

 

***

Проснулся по сумеречному якутскому рассвету безногий фронтовик - в окошко уже пытается пробиться белое солнце. Силится вспомнить, что вчера было.

Вспомнил.

Улыбка тронула лицо.

Облокотился на правый локоть. Левой осторожно стал стягивать шинель с друга, как когда-то в детстве, одеяло. Вот открылось спокойное лицо. Расстегнутый воротник с чистым подворотничком. Медаль “За отвагу” и нашивка ранения…

…В районе солнечного сплетения, посреди бурого пятна почему-то стоит вертикально рукоятка якутского ножа.

Не сразу доходит увиденное до сознания молодого ветерана:

- Леха! А-а-а-а!.. Фашисты!.. Ы-ы-ы!

Спящий в одиночестве за столом Ион, на всю избу заскрипел зубами:

- Неместя-а-ар! Билятта-а-ар!...

 


* Метать стирки – играть в карты (уголов).

** Ружьё – золото (уголов).

 

 


 

Р В Р’В build_links(); ?>