Колесо №14 - литературный журнал

Боец №3 - Мартиросян Оганес

 

 

Мартиросян Оганес

Рассказы: Небо 2000
  Водки, господа!
  Аритмия
Мартиросян Оганес

Небо 2000

Сердце работает без отдыха: от одной мысли об этом можно умереть.

Протест и ненависть – кровь таланта. И как только сажусь писать – пустота и ненужность… отвращение. И каждое слово - клок, вырванный в войне с «недугом», каждое слово – вопреки.

Размеренность жизни, естественность происходящего – спокойствие убийцы-профессионала, пытающего жертву. Счастье – умение жить, согласуясь с этим и отведя взор. Ночью ходили в посадки: пили, бегали, играли в снежки с Алёшей. Резвились, словно барашки, которых скоро вычеркнут, молча и неповторимо.

Небо, зеркало асфальта, - небо стало чище. Сокрушительная сила звёзд. Я лечу с окурком, вспыхивая в конце, где жизнь Мартиросян Оганеса кончилась, прошла. Зачем, зачем он рождался…Лучше не писать, чем оставить тусклый пунктир присутствия - отсутствия. Нет слов молчать.

Самоубийство всегда исправление ошибок в тексте природы; отказ от тела. Ты не хочешь отворачиваться и прятаться от неизбежного поражения. И это другой вид страха. Голос беспробудной надежны, смолкший я. Самоубийство не предел.

Дерьмо льётся отовсюду: кто вырвется, чей крик продерётся через толщу (крик о гибели неведомо кому) недобытия… Хоть бы один глоток свежего воздуха… Продажная юность.

Привычная прогулка, обычная поездка – и каждый момент просто не стать. Омут спокойного пребывания беспросветного быта гонимых бичами живота существ, способных только множить боль и точку существования, в потомство трахаясь. Но кто утром весеннего дня захочет больше и несравненнее, стройнее и осмысленнее – вкусит противоположное. Не может быть, чтобы это было всё – это невозможно.

Гул ветроплана за окном, дрожь конвоиров. Неужели мы вправду были? Капают звёзды, плавя тень. Я хочу крылья.

 

август, 2006

 


Водки, господа!

Отмени свое действие. Верни меня. Нас не разглядеть, не потрогать и не вернуться. Оглянуться – уже преступление. Нет сил, нет простора. Я судорожно сжат в однотемье. Я зарыт в узкоколейку: меня не сдвинуть, не повернуть. Темы не высосать из пальца. Их рождает само пребывание, но оно молчит. Колесо, которое раскрутили и ушли… Все слабей и слабее оно повторяет движение: мой велосипед перевернут.

Я пишу, я вырываю из пасти Молоха останки жертв. Осознание, что в руках моих останки, толкает на создание из них более полного памятника бывшему.

Строчки идут по винтовой лестнице, то погружаясь, то подымаясь вверх: и все это в рамках меня. Чем грядет звук этих шагов, приходом новых узников, освобождением старых? – Хождение по кругу вырабатывает зековские привычки, - прислала она зимой. – Любое.

 

- Лех, здорово. Ты дома? А где Оганес?

- Тоже у меня.

- Я зайду, ладно. Ты водку будешь?

- Нет.

Леха выключил телефон. Комната, полная темноты и отчаянья, прикрывала тела, плывя в сигаретном дыму. Вот и прошел еще один день… Санек пришел пьяным. Принес выпивку.

…Дым кружил под потолком, ласкал побелку и подводил к одному: горим. Казалось, горит сама люстра. Но горела не люстра, а носки, повешенные на нее сушиться. Тобой, чего ты не помнил сам.

 

Крыльев явно не хватало, но ты летел, летел уже просто вниз. Твой истошный крик: - Бабы!!! – гасил фонари, шатал деревья. В ту ночь ты предпочел знакомиться голым, мы же дальше нижнего не пошли (девки в любом случае остались непрошибаемы); и тебе надо было во что бы то ни стало украсть вторую кегу с пивом, чтобы открыть первую. Плевать, что на проспект уже приехали менты… В ту ночь вопрос некоего басмача не показался нам странным. Он обратился именно к тебе: когда последний раз вел машину? Басмач, здоровый мужик лет сорока, объяснял: карбюратору, как и легким, нужен воздух. Знал бы, как он потом понадобится, буквально, а не так, как не хватало всю жизнь.

 

- Чего ты так задумался? – спросил дядя Коля, не отрываясь от дивана, где дремал. Мы с ним охраняли стоянку. - Да так, всякое лезет в голову…

 

Ты говорил, говорил, воскрешая «без сна горят и плачут очи», о тяжести ночей, когда все рвется, рвется изнутри … – хотя вдруг что-то такое, подходишь к окну – и все: поперла мысля! И сходу выдал басмачу: - У тебя руки – как клешни, а есть ты или нет – мне не интересно. Будто бы и не к нему обращался. Бесконечные пьянки (так мы сдружились) так ведь и говорили, что мы будем жить вечно, так ведь и говорили…

 

Ты слишком зависел от здесь и сейчас. У тебя не было другого мира, своего чулана, где можно переждать. В этом случае надо быть достаточно грубым. Ты был завлечен - и завлечен полностью, но не груб. Пойдя ва-банк в русле старинных сказок, ты был обречен. В отсутствие временного прибежища избрал, как говорится, вечное. Что бы там ни было, ты первым среди нас протоптал тропинку, и каждому придется поодиночке пройти по ней, окунаясь, как говорил поэт, в неизвестность.

 

P.S. Мне же кажется, что смерть очень одинокий человек. Она все сидит дома, думая, когда же о ней вспомнят. А о ней не вспоминают, долго-долго. И смерть, как и любая другая женщина, не прощает такое. То есть берет и приходит сама.

Жить, торговать, есть, размножаться, умирать - пошло и бесконечно надоело. Забавно, но так больше продолжаться не может. Мы только и делаем, что донашиваем старые одежды. Они расползлись. Пора перейти к новым.

 

август, 2007

 



 

 

 

Колесо - литературный журнал