Поэзия

 

 

Безрукова Елена

 

                     * * *

Я люблю, когда тишина звенит

Тонко-тонко, точно крыло стрекозы,

И глядишь сквозь него, как сквозь детское стеклышко в небо.

 

Я люблю, когда воздух бархатный,

Будто снег свежевыпавший, ночью, до первых следов,

Самых первых – моих, хоть и не было так никогда.

 

За минуту до гулкой полуночи сделать глоток

Тьмы, промокшей под ливнями, тьмы, пропускающей ток,

Освежающей сны мои, как свежевыпавший снег,

И мне хочется насмерть остаться в каком-нибудь сне,

 

Где густа тишина, будто темный и вызревший мед.

Лишь крыло стрекозы покачнется - и ветром пахнет.

И останется в воздухе след, и останется след.

И не нужно лететь, и не надо стремиться на свет.

 

 

                                       * * *

                                                                           А.К.

 

Иногда мне хочется писать письма умершим людям.

Потому что поздно, потому что больно, потому что пора.

В промежутке между землей холодной и небом лютым

Между хрипом в груди и бессонницей до утра.

 

В электронной почте еще есть адрес, нажать «ответить»…

Может быть, провода до сих пор ведут, как тогда вели,

В города любые, где имя то еще носит ветер,

Обрывая с губ, вымаливая у земли.

 

Подожди-ка, вспомни – метель и шум в деревянном доме,

Красный свитер, трубка и смех в курительном закутке.

До свиданья, некогда, и в мороз уйти – как в рассудок вдовий,

И бежать, бежать, и запутаться вдалеке…

 

Рукавами улиц ловить троллейбусную улитку.

Обернуться к свету, к лицу твоему, обернуться к лику.

Я еще не готова сойти с ума в невесомый свет.

Не смотри в глаза, не давай руки, не пиши в ответ.

 

 

                  * * *

                                                А.Тарковскому
 
                                        «…теперь мне снится
                                       Под яблонями белая больница…»
                                                                       А. Тарковский

 

…И странное свечение во мне,

Как розовый рассвет в моем окне,

Как солнце, заплутавшее в ресницах.

 

И снится лодка, и береза снится,

И белый конь, бегущий по воде,

И брызги вверх, как вспышки в темноте.

И лодка с голубой когда-то краской –

Продольный штрих в рассветной ленте красной,

И белый конь, бегущий сквозь меня,

Березы корни, взрытая земля,

И лодка перевернутая тонет,

И на воде береза ветви топит,

А веткам тем никак не утонуть…

И дерево, упавшее на грудь,

Расчесывает медленную воду,

И белый конь, как облако, без броду,

Пересекает реку по воде,

И след его седой полоской света,

И девочка, бегущая по следу,

Сливаются, пересекая Лету,

И остаются строчкой в темноте…

 

 

                                 * * *

Мне страшно смотреть всерьез в глаза моей матери.

В такие минуты я точно гляжу в туннель,

А в нем поднимается выше и выше вода,

Под сердце и выше,

Вдох,

И странная сила куда-то меня влечет:

Немножко удушья – и хлынет в меня океан,

Огромный, задуманный Господом, как любовь,

И синее солнце сверху – как око его,

А я отвожу глаза и гляжу в окно,

До горла во мне поднялась и стоит вода,

И горло болит – нет силы ее держать,

Зачем мне так много любви? - отвожу глаза,

А боль не проходит, а боль не проходит никак…

 

 

               * * *

Терять, терять, терять

И полюбить утраты.

Исчеркана тетрадь

И дневники измяты.

 

И люди все темней-

Фигурки из гранита.

И человек в окне,

Как в топке приоткрытой.

 

Просаливая ночь

Бессонницей горячей,

Он мой двойник точь-в-точь,

Он мне один маячит.

 

Во всей ночи земной,

На всей земле бессонной.

И он умрет со мной,

Оставив свет оконный…

 

 

                           * * *

Это не боль, это лица мелькают – «здравствуй».

Люди войдут, останутся, как друзья.

Это не обморок, а поворот пространства

До темноты, где меня разглядеть нельзя.

 

Где лишь душа колышется в тихом теле

На берегу морей, немоты, небес,

Где одиноко – Господи, неужели?!

Где безразлично – с кем-нибудь или без.

 

В памяти будет все как во сне колодца:

Гулко и тихо. - Но почему, ответь,

Жилкой височной в сон мой упрямо бьется

Ветер ли, голос, призрачный, будто смерть.

 

Помню, как ветер форточкой бьет наотмашь

Тьму, и мерцает снег, и дымится шум.

Я существую только, пока ты помнишь,

Как я целую, как я во сне дышу.

 

 

                   * * *

Одно единственное дерево

Невдалеке на берегу,

Я ухожу за скобку берега,

Побереги. – Поберегу.

 

Как будто в ямке над ключицею,

В реке у берега темно.

И под водой, под болью чистою

Я не угадываю дно.

 

Древесный дух под норкой беличьей,

Повороти меня на свет,

Ведь то, что жить на свете незачем –

Не окончательный ответ.

 

Зрачковый омут все безмернее,

Черней, чем руки от земли.

Так глубоко течет бессмертие,

Что не почуять на мели.

 

 

                                 * * *

Сны – горошины белые, катятся по мостовой,

Недоступные, бедные, ранящие нас с тобой.

Как незримые дети – могли бы случиться, да нет, -

Ах, как громко кричат все, кто не был допущен на свет…

 

Звякнет ручка ведра, стукнут часики в белый висок,

Не уснув до утра, на халате порву поясок,

Бьются зубы в стакан, разрывая на части глотки,

От бессонных ночей угольками рассветы горьки,

 

Жизнь, как дым от лучины, - в расщелину между штор,

от чего отлучили,

что отняли,

вспомни,

что…

 

 

                                    * * *

На пыльном балкончике, свесившись над пустотой,

Раскачивать дым над сырой тротуарной чертой.

И хочется неба, да веры чуть-чуть не дано.

Ты помнишься мне, а другие забылись давно.

 

Спешу мимо луж – этих бедных осенних витрин,

И город звенит, будто в поезде чайный стакан.

Я тысячу лет не звоню. – Мы и так говорим,

Как долгие реки, впадающие в океан.

 

Перила трамвайные, выдох сердечных простуд,

Пакетики чая, полночные книги в дыму.

Как странно на свете, скажи? Наши дети растут.

Откуда взялись – до сих пор до конца не пойму.

 

 

                  * * *

Туман не туман…горчит,

Как ветка в разломе белом.

Я слова коснусь – кричит,

Как будто готово к бедам.

 

Как странно его отрыть

В земле копошась навырост,

Как жадно - его открыть,

Да страшно – когда открылось…

 

Заржавленный, темный лаз

В подземный уснувший город,

Где будто бы ждали нас

Веками, а мы – не скоро…

 

А в городе дети спят,

Как пух на ладони детской,

И ветер качает сад

И сумрак под занавеской.

 

Под сердцем едва кольнет,

Как будто бы клюнет птица, -

Здесь будущее мое

И прошлое здесь томится.

 

Одно лишь словцо – зерно

Врастает в ребро упрямо.

И – было мне так черно,

А стало так просто, мама.

 

Откуда такая власть

У малого, неземного?

Откуда душа взялась

У слова, всего лишь слова?..

 

 

                         * * *

Это не я – косы, дыханье, плечи,

Теплая речь, обморок человечий…

Я-то гляжу – издалека, далече,

Дальше туманных гор.

 

То – не моя судьба, и не мне дается -

Сыпать пшено на голубое донце,

Видеть, как сын щурит глаза от солнца,

Чувствовать запах теплых его волос.

 

Что ты во мне, жизнь? – Я понять не в силах,

Будто трава желтая в реках стылых,

Ты не моя, птица в руках бескрылых,

Небо твое в росе, а мое – в золе,

 

Кто нас с тобой свел – ничего не понял,

Мой ледяной свет – и твои ладони,

Лист золотой, смех в голубином доме,

Плач над землей, оттепель на земле…

 

 

                      * * *

Полжизни на ладони улеглось.

И опадают лист и гам вороний.

И в темноту подмешивая злость,

Я вглядываюсь в свет потусторонний.

 

Откуда он сочится, кто ушел

И двери за собой неплотно запер,

Рассыпав в небе белый порошок,

Как будто соль нечаянно на скатерть.

 

Повремени, последняя строка

Дыханьем в неразбуженной лавине,

Я вытяну судьбу из узелка,

Я не оставлю так, на половине.

 

Земля, в которой все еще нас нет,

Край, вечностью и снегом убеленный,

Я и при жизни чувствую твой свет

На донышке души неутоленной.

 

Но я хочу, до горечи во рту,

Покуда жизнь перемещает лица,

Уверовать в людскую доброту

И с этой высоты не оступиться.

 

Я таю в ней, я слезы не утру,

Пусть будет так – мне твердости не надо.

Как над землею холодно к утру.

Как будто две строки до снегопада.

 

 

                   * * *

В голове моей тикает боль.

Так нестройно, как будто

Забрался жучок в часовой механизм.

 

Я уже не хочу потрясений.

Я уже не выношу потрясений.

Но кроме потрясений

Меня давно ничто не интересует.

 

 

                         * * *

На бельевой веревке за окном

Спят капли, пропустившие минуту,

Когда зима прошла сквозь этот дом,

А нас не разбудила почему-то.

 

И в этом сне мы долго не умрем,

Пусть мы не знаем (мы и так не знали),

Что происходит в воздухе сыром,

Пугливом, как забытый звук в рояле.

 

Лишь паучок снует у потолка,

Мы часть его пейзажа, ну и что же?

И выпускает спящая рука

Ключи от городка, куда мы вхожи.

 

И падают они сквозь ветхий пол,

И город исчезает постепенно.

И все, что в нем томилось до сих пор,

Осело и растаяло, как пена.

 

И только снег очнулся и пошел,

Сугробами пустыми громыхая.

Прости меня, что нам нехорошо.

Что жизнь длинна, как музыка плохая.

 

 

                               * * *

Где мы, счастливые ветром дождливым,

С холода чаем в случайных гостях?

Тени шепнут за столом, что ушли мы,

Тени закроют дом второпях.

 

Кто там? Не знаем. Свеча закоптила.

Нет никого на семь верст и веков.

Время сжимает ключи от замков,

Курит, уходит в рассвет торопливо.

 

Где наши юные слезы в глазах,

Прикосновения, бьющие током,

Глупые строчки, штрихи в небесах,

Встреч приговоры в бреду одиноком?

 

Где мы, счастливые вздохом навзрыд?

Дайте хоть в озеро, в зеркало глянуть.

Кто мы? – Улиткой сжимается память.

Видишь? – И панцирем след перекрыт…

 

 

                * * *

Страшные ветра, те еще…

Правда на земле – ложь.

Ешь своих детей, времище,

Только моего – не трожь.

 

Помешай клюкой варево,

Слышишь? – из веков шаг –

Мальчик мой в рассвет, в зарево

Превращает твой мрак.

 

Он хранитель звезд тающих,

Он творец иных звезд.

Вечность – ты судьба та еще,

Если встать во весь рост...

 

Холодит рассвет смолоду.

С ночи выходи, сын,

Уводить ветра по воду

Да в поля пускать сны…

 

 

                         * * *

Если загадывать – то ливень густой в окно,

Мокрые ветки – русалочьи косы, руки…

Мысль – это брод не за реку, а на дно,

И если она спасенье – то лишь от скуки.

 

Как голова одуванчика, но глупей,

Лампа фонарная – все-то кивнуть боится.

Улица голубятен без голубей,

Узкая и прогорклая, как больница…

 

Брось врачевание, в белом не мельтеши,

Капельница напрасно мечтает стать веной.

Что ни чужой – все к тебе да на дно души,

Словно другого места нет во вселенной.

 

Думаешь, там хорошо? Кто тебе сказал? -

Пыльный чулан, сырость по стенам плачет.

…Ну, в лучшем случае – смытый дождем вокзал,

Где мокрый тополь беглую птицу прячет…

 

 

                   * * *

Вот улыбка – лодочка, челн

В страны, где в пыли босиком

Жизнь ветохозаветнее, чем

Глиняный кувшин с молоком.

 

В домике молчанье плывет,

Словно запах хлеба с огня.

Сонный день, струящийся мед,

Подержи в ладонях меня

 

В двух витках от мертвой петли,

В двух глотках от мерзлой земли,

В детском сне, детсада окне,

Где рукою сын машет мне.

 

Помню жизнь на запах и вкус.

Помню и запомнить боюсь

Дым табачный, рот в молоке,

Вечные, как жизнь в мотыльке…

 

 

                 * * *

Я никогда не вернусь

в хруст этих писем путанных,

там наступить на ветку

(пусть никого в лесу) –

громче паденья сосен,

снегом до неба укутанных…

 

Как же ты раньше

выдохом

держал меня на весу?

 

Снова предметы стали

медленными и твердыми –

стулья, стакан и воздух

с трещинкой до ядра…

 

Слышу, как льется ночь

улицами-аортами, -

ей, как любви, бессмысленно

дотягивать до утра…

 

 

                    * * *

Тревога, патока подкожная,

Густая кровь за поворот

Реки (я верю в невозможное),

Река захлестывает рот,

И плыть - смешно, да тело корчится

До почвы берега - щекой,

Еще чуть-чуть - и жизнь закончится,

Еще чуть-чуть - и жить захочется,

Пропащей, смертной, хоть какой...

Побереги меня внезапною

Пунктирной мыслью обо мне

Не в тишине под ряской затхлою,

А в этой страшной глубине,

Где голоса, как нитки, порваны,

Где кости выгнуты в упор,

Где пузырьки птенцами черными

Срываются с подводных гор...

 

 

                              * * *

Ухожу, переполнена раннего птичьего слуха,

За пустырь горловой, за пургу тополиного пуха,

Я совсем пуста,

Книга в два листа,

Смыты буквы дождем перелетным,

Голубою росой с непроглядной ночи приворотной.

Я успела за жизнь промотать слишком много росы.

Гулко птицы летят и в рассвет пробивают часы.

Свет разит зрачки,

И, слепа почти,

Я на голос иду, не людской, но по-своему внятный,

С удивленной прохладой, со вкусом подушечки мятной,

А за речкой дом на семи столбах,

От ветров медовых пыльцой пропах,

Человек за столом все спиной, а лица не покажет,

Все слова говорит, точно мир паутиночкой вяжет,

А одна паутинка – у лба моего сырого,

Сделать шаг – порвать…

 

 

                             * * *

Я иду по обрыву, испуганному, синему,

Мне давно ничего не видится, ничего не видится,

Ни горящий куст, ни повозка, луною полная,

Ни умерших тени, идущие вверх по реке.

 

Я всего человек с обожженною солнцем кожею,

С бредом засухи, жаждой ладоней, водою полных,

Но уходит вода от меня в заповедное озеро,

Но уходит дыхание из живота моего.

 

Умирая, живи, выпей с мамой густого чая

С молоком в запотевшей банке, следы от пальцев,

Расчеши ее косы, обрезанные после школы,

Чтоб она не заметила, жизни-то сколько прошло...

 

Чтобы сам не заметил - дощатый сарай стал маленьким,

И все тайны его, и все прятки, и клятвы намертво,

А по росту - один обрыв, да репей цепляется,

- Погоди, - говорит, - двадцать лет еще не дожил...

 

 

                        * * *

Как бьется ночь в простенок лба,

а выше – небо, ниже – зренье.

Свобода – бабочка, беда,

как горячо в твоем горенье…

 

Какое тонкое крыло

Держало небо над землею.

Как больно в голову взбрело

Очнуться, ссыпаться золою.

 

И счастлив день, как поздний сад,

Где пахнет палою листвою.

Не поворачивай назад,

Я этой глупости не стою.

 

Легко из жизни ускользать,

Не умирая – замирая.

Свобода – луковка, слеза,

Тайком упавшая из рая…

 

 

                         * * *

Этот автобус, созданный сплошь из пыли,

Точно фантом, сон тридевятой мили,

В темной утробе баюкает, мчит, и странно

Чувствовать свет с той стороны экрана.

 

Все, что еще живет и пока не мертво,

В серую трассу вкатано, вбито, втерто.

Сердце мое, я почти перестала слушать,

Как голубые капли уходят в сушу.

 

А по дороге фургоны несутся грузно,

Женщина слева спит тяжело и грустно,

И человеки здесь не живут, а точно

Вышли из тел куда-нибудь в междустрочье.

 

Видишь, дорога, мы на твоей растяжке,

Как на веревке тихо звенят стекляшки.

Глянуть снаружи – чьи вы, куда вы, кто вас

Носит в себе по глобусу, как автобус?

 

Души висят над головой и выше.

В желтую степь кто-то безлюдно вышел,

Будто бы птица с ветки слетела – малость…-

кто нас покинул, сколько еще осталось…

 

 

                          * * *

Я с варежек роняю мокрый снег,

Остатки солнца в золотых сугробах…

И дышит жизнь, как девочка во сне, -

Не трогай

 

Там мама ставит часики на семь

И в сон уходит белыми плечами.

Я – умненькая (глупая совсем)

В начале

 

Я выкормлена теплым молоком,

Но, тельце школьной формою окутав,

Я изучаю страх под языком –

Откуда

 

Я различаю трещины в коре

Земли, что держит и меня, и маму.

И смотрит мертвый голубь во дворе

Упрямо

 

В меня, а там, в соленой глубине

Едва качнется стрелкою минутной

Резиночка от варежки ко мне,

Мой грязно-белый стропик парашютный.