Проза

 

 

Сергей Усков

"Мой милый добрый двор..."
повесть о странных явлениях безвозвратно ушедшего детства


Страница  1     2     3  


Посвящается всем,
кто подобно скорому поезду
промчался в жизни мимо моей станции,
оставив либо тёплый след на платформе души моей,
либо грязь обид и разочарований.

Я прекрасно помню, что в том далёком 1960 году, почти все московские дома имели крыши, похожие на страшно крутые, покатые горки, обитые скользким кровельным железом. И просто удивительно, как подвыпивший Григорий, скатившись на заднице от чердачного окна вниз, чётко упёрся ногами в маленькое ограждение на краю крыши и чудом не свалился с восьмиэтажного кирпичного дома? Надо сказать, что сразу прыгать с крыши в его планы совершенно не входило: он хотел сначала донести свою пламенную речь до всей округи, напугать весь двор и районную власть своим решением расстаться с жизнью, а уж потом – судя по обстановке – может быть и сигануть... может быть...

По годам своим Григорий был ещё не стар, но уже и не молод. В то время, если мне не изменяет память, ему было лет сорок семь, не более того.

Стоял ещё относительно тёплый день уходящего лета и медленно приближающейся осени – середина августа. На худом теле Григория висела широкая ветхая тельняшка с жёлтыми разводами, был он в тренировочных потёртых штанах и жёлтых кедах без шнурков, а длинные, очень рыжие сальные волосы и рыжая щетина на помятом лице делали Григория похожим на мухомор. Он хрипатым, сильным голосом надрывно кричал общепринятые и всеми тогда любимые лозунги, его было слышно очень хорошо – двор напоминал глухой колодец, и эхо могло свободно лететь вправо, влево, вниз и обратно наверх:

- Да здравствует моя славная и великая Родина, моя горячо любимая Советская Власть! Да здравствует мой дорогой Дзержинский район!

И вдруг завернул отсебятину, можно сказать похабщину:

- До каких пор, мои славные, любимые и дорогие, я буду бороздить жопой просторы этой крыши?! Она что у меня – казённая?! Эй, там внизу, господа из району, ответьте: казённая у меня жопа или своя личная?! Жду, как обычно, ровно четыре минуты и ныряю вниз! Время пошло! – он действительно сложил руки «рыбкой», вытянул их вперёд, весь напрягся, словно собирая силы для прыжка.

А у дома, где сидел на крыше Григорий, до того много собралось дворового люда, случайных прохожих, милиции, пожарных со своими красными громадами, машин скорой помощи и «высоких» представителей из района.

Районное начальство резко отличалось своими чёрными папками, чёрными пиджаками и чёрными фетровыми шляпами ото всех обычных любопытных людей. Их блестящие тёмно-вишнёвого цвета «Волги» с бегущими оленями на капотах и горбатые «Победы» такой же окраски внушительным эскортом стояли поодаль. Начальство серьёзно совещалось, поглядывая на крышу дома, и никак не могло прийти к единому, казалось, мнению: «казённая у Григория задница или нет».

Бегали и суетились пожарные в блестящих касках, тащили из фургона здоровый брезентовый рулон. Уже несли насосы, готовые мгновенно надуть из этого рулона мягкий матрас для успешного падения Григория.

Милиция теснила народ, соорудив плотный кордон из милицейских машин и преграждая движение людской волне в сторону дома и «чёрного» районного начальства, а воздух изредка прорезали пронзительные трели голосистых свистков, призывая к порядку и спокойствию.

Дородная и широкая тётка Анфиса стояла с краю толпы, примчавшись только что от горячей домашней плиты и вытирая белые от муки руки краем кухонного фартука. Она с ужасом смотрела своими добрыми глазами на крышу дома, где опасно сидел одинокий Григорий и готовился к прыжку. Тётка Анфиса сокрушенно протянула:

- Опять залез... О, Господи, спаси и сохрани бедолагу! – и добавила не то себе, не то стоящему рядом мужчине, «розовому интеллигенту». – Не приведи господь... доиграется когда-нибудь Григорий, сиганёт случайно на землю мимо матраса. О, Господи!

Она тут же подняла руку и перекрестила крышу дома вместе с бедолагой.

Интеллигент был розовый-розовый, чуть больше средних лет: в розовых велюровых брюках и светло-розовой рубахе на выпуск. Он с опаской глазел наверх и очень интеллигентно, мягко ответил тётке Анфисе на ухо:

- Что вы, Анфиса Михайловна... Григорий знает, когда и куда прыгать. Не первый же раз. Он ведёт законную войну за свои права советского гражданина.

- А толку-то? – сказала безнадёжно тётка Анфиса. – Как раз прямым ходом сейчас и «завоюет» пятнадцать суток... во славу Родины и Дзержинского района...

 

Я прекрасно помню тот подвал, где сидел на обшарпанном письменном столе у низкого, «кургузого» окна наш Антошка и старался разглядеть весь ход драматических событий этой дворовой сцены. Но неудобный пыльный четырёхугольник давал возможность видеть только нижнюю часть суетливых ног на асфальте и неясную перспективу.

Антошка был укутан старой длинной шинелью, и на груди из-под неё выглядывала тельняшка. Как сейчас ясно помню его волосы: чёрные, длинные, закрученные кудрями, а цвет худого лица – бледный-бледный.

Я вбежал к нему в тот момент, когда он только оторвался от ненавистного окна, резко повернулся ко мне и нетерпеливо прокричал:

- Ну-у, что там?! Прыгнул?!

- Нет! Готовится! – убедительно ответил я, чтобы Антошка мог вживую представить себе эту опасную картину. – Готовится!

Следом за мной влетел в подвал Толик и доложил Антошке свежую новость, буквально захлёбываясь на ходу и поправляя очки, слетевшие на кончик носа:

- Пожарные двинули лестницу до самой крыши и надувают матрас! А дядька из района «вешает Григорию лапшу на уши» прямо из рупора!

- Как обычно! – с пониманием дела и с какой-то неимоверной досадой проговорил Антошка, махнул рукой и снова весь изогнулся на письменном столе, пытаясь заглянуть в окно снизу вверх...

 

Дядька из районного начальства действительно «вешал лапшу» Григорию прямо из рупора, и голос его красиво и раскатисто разлетался из мощного усилителя по всему колодцу двора:

- Григорий Василич, одумайтесь! Вы лишний раз навлекаете на себя беду и подвергаете свою жизнь опасности! Сколько можно устраивать спектакли?! Хватит, голубчик! Вы не только собрали толпу зрителей, но и нас оторвали от работы! Хватит! Вы же... вы же... – он подумал, как бы точнее и мягче сказать, и добавил. – Вы же почтенный человек, ветеран войны!

- Я не почтенный, а дворник! – прокричал вниз Григорий и твёрдо стоял на своём. – Вы мне лапшу на уши не цепляйте! До каких пор, я спрашиваю, буду драть свою жопу на этой крыше во славу моей великой Родины, моей любимой Советской Власти и моего дорогого начальства из Дзержинского района?! – его голос звучал, пожалуй, внушительней и хлеще рупора.

- Михеев, прекратите позорить!.. Прекратите! – дядька из района нервно затоптался на месте.

А за его спиной послышались смешки из толпы любопытных зевак.

Тётка Анфиса продолжала крестить крышу дома и причитала:

- Господи, спаси и сохрани дурака безумного! Хорошо, если пятнадцать суток «завоюет», а то ведь за эту Родину с Дзержинским районом таких наломают...

«Розовый интеллигент» снова ответил тем же тоном:

- Да что вы, Анфиса Михайловна... Ничего ему не будет. Родина и Дзержинский район не обидятся. Григорий знает, когда и что кричать.

Дядька из районного начальства явно перенапрягся, высоко задирая голову с рупором, отчего чёрная шляпа слетела и упала на землю. А стоящий рядом другой представитель моментально изогнулся, быстро цапнул шляпу, вытянул носовой платок из кармана и поспешно стал смахивать с неё грязь, а затем осторожно опустил на голову дядьки. Тот, не обращая внимания, продолжал напористо орать в рупор:

- Григорий Василич, вы же взрослый человек! Ай-яй-яй! Вам же на прошлой неделе русским языком сказали: надо немного подождать, и всё у вас будет! Бумаги почти готовы! Собираются подписи! Ваш вопрос обсуждается вне очереди, и мы все надеемся, что он решится положительно! А вы... взрослый... почтенный дворник... и такое устраиваете! Ай-яй-яй!

- Вы наглец и гнусный сказочник! – закричал Григорий, он вылил на дядьку последние капли ненависти. – Вы мне врёте который год! Я вам не верю! Я ещё ни разу не слышал от вас ясного и конкретного ответа на мой вопрос: КОГДА СВЕРШИТСЯ ТО, О ЧЁМ Я ПРОШУ?! Я сотру жопу до костей, но докажу вам, что вы не достойны со всей вашей районной властью даже сидеть со мной на толчке!

В толпе зевак громовыми раскатами грянул смех.

- Михеев! Немедленно прекратите позорить! Прекратите!

- Да пошел ты знаешь куда?! – и Григорий начал медленно приподниматься.

И теперь среди дворового люда колыхнулся и покатился холодный, леденящий душу громогласный вздох ожидания.

По пожарной лестнице, уже достигшей ног Григория, шустро поднимались два пожарных.

Из чердачного окна выглядывал злой участковый и что-то грубо кричал Григорию, решительно манил к себе, явно боясь переступить на покатую железную крышу.

Я прекрасно помню, как в те времена такие слова как Родина, Советская Власть, районное начальство были для меня какими-то неприкосновенно-святыми, высокими по звучанию и по смыслу. Я знал, что они хранились в каждой семье «под прочным, запретным замком потаённого шкафчика». И уж никак эти понятия не вязались для меня с задницей Григория, никак не укладывалось такое сочетание в моей голове. Григорий, наверное, очень рисковал и был смелым борцом за свои права...

 

Мы снова влетели с Толиком в подвал, полные желания рассказать Антошке о ходе событий.

Он смотрел на дверь в напряжённом ожидании и сразу опередил нас вопросом:

- Кричал, что сотрёт задницу до костей?!

Я тяжело дышал от бега, но ответил чётко:

- Кричал про задницу!

- И про толчок кричал?!

- И про толчок кричал! – подтвердил запыхавшийся Толик, поправляя непослушные очки.

- Значит, щас сиганёт! – сделал Антошка уверенный вывод и сам вытянулся на краю стола, словно тоже готовился к прыжку.

- Сиганёт! – кивнул я. – Он готов уже! А пожарные лезут за ним и хотят схватить!

- Не успеют! Бегите быстрей, а то пропустите! – крикнул Антошка. – Щас полетит!

Мы помчались...

 

Сердобольная тётка Анфиса неустанно продолжала крестить крышу, где уже во весь рост стоял хмельной Григорий и готов был вот-вот прыгнуть.

- Господи, помоги ему собраться, дай несчастному силы! Приземли его, Господи, благополучно и невредимо!

- Что вы, Анфиса Михайловна... Для Григория восьмой этаж это сущий пустяк, – успокаивал «розовый интеллигент», а сам, не замечая того, поднёс руку к своему виску и нервно потёр его пальцами.

Мы с Толиком находились почти рядом от тётки Анфисы и видели всё вокруг: реакция толпы была разной – кто-то в ужасе открыл рот, кто-то отвернулся, кто-то с ироничной ухмылкой глядел наверх, не выражая беспокойства и доподлинно зная, что падение закончится благополучно.

Поначалу Григорий опасно шатался, как рыжее знамя на ветру, но потом действительно собрался, шагнул вправо от пожарной лестницы, которая была под ним и мешала прыжку, смело и ровно встал натянутой струной и прокричал вниз последние слова:

- Если следующий раз, чёрные шляпы, вы станете рассказывать сказки и басни, я прыгну мимо вашего матраса на землю, и в моей смерти буду просить винить вас!

Григорий резко наклонился всем телом и быстро окунулся с крыши вниз головой. Произошёл какой-то невероятный скачок во времени и пространстве, и вот – Григорий уже в отчаянном полёте. Через пару секунд он профессионально сгруппировался и оказался теперь уже вниз ногами, продолжая полёт «стройным солдатиком» и крепко прижимая руки к бокам. Летел он стремительно и красиво.

В толпе кто-то ахнул. Кто-то свистнул. Кто-то закричал.

Мы же с Толиком восхищенно и синхронно пропели:

- Уя-а-а! Кла-а-с!

Тётка Анфиса испугалась, издала гортанный звук, отвернулась и уткнулась лицом в плечо «розовому интеллигенту».

Человек пять милиционеров, как ошпаренные, метнулись к месту падения Григория. В их стремительном и одержимом беге было что-то ужасное, и нам с Толиком именно только сейчас стало страшно за Григория , а не в тот момент, когда он летел с крыши.

Григорий вовремя согнул ноги и упал задницей, о которой так долго кричал с крыши, прямо на середину матраса. Несколько пожарных, держа со всех сторон надутый матрас, дрогнули и чуть подались вперёд. Они выждали, когда Григорий отпружинил пару раз, и стали быстро опускать матрац на землю, точно видя, что смельчак уже в безопасности.

И вот тут-то кинулась на Григория милиция, спотыкаясь и падая на толстом надутом матрасе, словно цирковые болванчики, которые никак не могли устоять в равновесии на эксцентрической поверхности. Они плюхались, вставали, пытались делать шаги по направлению нарушителя порядка, хватали руками воздух, но всё же приближались к «объекту». А Григорий и не стремился убегать. Он сидел на матрасе, ждал и пьяненько смеялся над каждым их неудачным шагом и падением.

Теперь по толпе зевак пробежал хохот: смотреть на людей в милицейской форме было просто уморительно.

Чёрные шляпы районного начальства поспешно скрылись в своих чёрных лимузинах и стремглав укатили со двора.

А пожарные сдували матрас, выдёргивая затычки из клапанов, помогая этим самым милиции.

Григория подняли, скрутили, согнули, заломили руки назад и потащили к машине. Он шел покорно, мирно, не оказывая никакого сопротивления, словно выполнял привычные для него действия.

Мы с Толиком заметили, как встрепенулась тётка Анфиса, мигом оторвалась от «розового интеллигента», торопливо и очень озабоченно сказала не то ему, не то себе:

- Побежала, побежала я одеваться... Опять, небось, в 30-ое отвезут...

И помчалась. Всё её сдобное тело заколыхалось и мощно задвигалось большими формами.

А «розовый интеллигент» понимающе кивал.

Последний миг впечатался в память черно-белыми, рваными и грустными картинками: дверь милицейской машины наотмашь распахнулась и лязгнула; крепкие, сильные руки блюстителей порядка ещё больше смяли Григория, словно гуттаперчевую игрушку, и безжалостно кинули на кожаное сиденье; мелькнули рыжие волосы, тельняшка и пропали...

Я прекрасно помню тот радостный возглас мальчишек, который иногда раздавался совершенно неожиданно, как и теперь, в самую ужасную минуту «ареста» Григория. Его только-только впихнули в машину, ещё не успела и дверь закрыться, а ребячий пронзительный крик вдруг резанул по ушам, ломая неприятное ощущение от недавней дворовой сцены и оповещая о «более важном событии», которое для нас мальчишек и многих хозяек нашего двора было действительно в то время значительным:

- Живая рыба! Живая рыба! Живая рыба!

И жизнь резко потекла по другому руслу: милицейский газик уехал, толпа стала расходиться, женская забота о хозяйстве взяла неоспоримый верх, и кто-то уже крикнул вдогонку мальчишкам:

- Петька! А ну-ка, узнай у шофёра: какая такая рыба?!

- Ща-а-а!

- Пойду в магазин, очередь займу!

- И мне, Семённа!

- А Петровне?!

- И Петровне! И Верке Смирновой!

- Ладно!

Мы с Толиком тоже всегда кричали на весь двор, если первые видели машину с голубым металлическим бочкообразным кузовом, с двумя огромными люками наверху и белыми толстыми буквами ЖИВАЯ РЫБА. Но сегодня проглядели, и кто-то из наших ребят оказался проворней:

- Живая рыба! Живая рыба!

Наши с Толиком детские наивные души были уже далеко от несчастного рыжего дворника, мы теперь толпились вместе с другими мальчишками около этой машины и выжидали момент.

Дверь чёрного хода уличного магазина выходила прямо к нам во двор, а за дверью спускалась в нижний подвал металлическая горка, по которой скатывали рыбу в специальной таре.

Отправить рыбу в подвал – дело нехитрое. Хитрость и ловкость состояла в другом моменте: поймать её сачком из кузова через верхний люк, точно скинуть в неудобную сетчатую тару и не промахнуться. Но подсобный рабочий магазина, который этим занимался, частенько находился «под мухой», как и сейчас.

Он стоял на верху кузова, опускал в открытый люк сачок, довольно удачно цеплял им рыбу и первые три штуки метко отправил в корзину, однако четвёртая полетела мимо, шлёпнулась на землю и суматошно забилась хвостом, а за ней – пятая и шестая.

Вот тут-то и кинулась в ожесточённый бой наша шумная ватага, и нами как всегда овладел огромный спортивный азарт. Мы бесстрашно ныряли за рыбой под бочку машины, под лавку, под ноги прохожих в стремлении быть первым и самым удачливым рыболовом. Рыба скользила в руках, отлетала в сторону, стремясь «удрать» как можно дальше, наши колени разбивались, пальцы и руки стирались до крови, но в этом был для нас счастливейший миг безмерного удовольствия: поймать, удержать и стремглав донести рыбу до корзины.

Длинноволосый Петька шлёпнул громадного пучеглазого сазана обеими руками и хотел взять, но тот пулей вылетел и угодил мне точно в плечо. Я упал на рыбу всем телом, прижимая руками к земле, и старался облапить сазана как можно шире и удобней. Но скользкий, жирный, необъятный «зверь» не поддавался. Пыхтя и сопя, я всё же одолел «хвостатого» и готов был оттащить в корзину, но вдруг заметил, что огромный сазан Толика, с которым он боролся совсем близко от меня, устремился из рук его прямо мне в лоб и сильно ударил плашмя. Я даже пошатнулся, руки ослабли, моя добыча выскочила и потерялась.

Водитель машины вылез из кабины и так смеялся над нами, что толстый живот его сотрясался в мелких конвульсиях.

Мы с Толиком пошли на хитрость и решили поймать сазана в четыре руки. Толик ловко схватил его за хребет и прижал к земле, а я тут же просунул ладони под брюхо. Упругий и плотный сазан буквально отшвырнул от себя ладони Толика, и вся тяжесть борьбы упала на меня. Я чудом перехватил рыбу второй рукой за хребет, но споткнулся о ногу длинноволосого Петьки и упал на спину. Рыба вырвалась, проехала по моей светлой рубахе, оставила грязную дорожку и покатилась к стене дома.

А мимо нас радостно пролетел с рыбой в руках долговязый Сашка и победно отправил её в корзину.

- Молодец, пацан! – похвалил его рабочий. – Пирожок с повидлой за мной! Лови другую, убежит! Вона!

Уступить Сашке рыбу означало – позор. Мы с Толиком сорвались с места, опережая его, и первые были у стены дома, где трепыхался сазан. Я прочно схватил его обеими руками за хвост, а мой верный друг Толик кольцом сжатых ладоней опоясал его у самой головы. И только сейчас я заметил, что стоим мы прямо около подвального окна Антошки, и холодный пот разом обдал моё тело.

Антошка глядел снизу вверх на меня и Толика очень удивлённым взглядом, припечатав лицо к стеклу. От этого взгляда стало как-то неловко, будто он говорил: «Про Григория уже забыли? И ко мне не зашли? Эх, вы, друзья!».

- Ты чего, Серёга?! – не понял Толик и закричал. – Там Петька ещё поймал! – и вдруг остановился, замер, тоже увидел Антошку.

Мы оба поняли, что предательски увлеклись ЖИВОЙ РЫБОЙ и не зашли к нему, как только увезли Григория. Антошка, конечно, ждал нас.

Я был в детстве, как говорили взрослые, очень впечатлительный, тонкий по натуре, с мягким сердцем. И сейчас – должно быть в силу этого – мои руки ослабли, я отпустил рыбий хвост и с выражением глубокого извинения смотрел на Антошкино лицо.

Мой друг Толик, как говорили те же взрослые, был «покремнистей». И сейчас – должно быть в силу этого – его руки не ослабли, и он один потащил рыбу в корзину, довершив дело до конца.

- Молодец, пацан! – крикнул рабочий, – И тебе пирожок!

- Свой пирожок, – гордо и независимо сказал Толик, – отдаю Сашке!

- Спасибо! – ответил Сашка с «большой благодарностью». – Можешь, Толян, его засунуть себе... знаешь куда? Спроси у Григория, он тебе подскажет!

Водитель с рабочим противно захихикали.

А Толик резко рванулся к Сашке и весь набычился.

Я подлетел и схватил его за руку:

- Да брось ты, Толик! Мы в следующий раз ему вмажем! Пошли, Антошка ждёт!

Мы развернулись и оставили «рыбное поле боя»...

 

Когда мы открыли дверь в подвал, Антошка оторвался от стекла, повернулся в нашу сторону, молча поглядел на нас и опустил голову.

Молчали и мы.

Толик снял очки и стал их протирать нижним концом свисавшей рубахи. Его руки и рубаха были в рыбьей чешуе, и это очень мешало.

Я взглянул на свои ладони, они были такие же, а рубаха ещё хуже. Смотреть на себя было противно, и я стал осматривать комнату, которую видел уже миллион раз.

Вот старый престарый диван, из-под его обивки сильно выпирали пружины, и готовы были выпрыгнуть наружу.

Две рваные чёрные перчатки, похожие на пару летучих мышей, зажаты деревянными прищепками за провисший шнур, протянутый под низким потолком от стены к стене.

В углу – кожаное кресло от горбатого «Москвича». Его потёртая, но ещё нежная спинка располосована ножом. Из длинных, узких «ран» торчала языками пыльная вата.

В другом углу – куча тряпья на полу: не то грязные кофты, не то засаленные пиджаки, фуражки, шляпы, видна солдатская пилотка.

На гвозде голой стены висел длинной змеёй военный ремень. Его широкая пряжка была с любовью надраена и даже чуть поблескивала во мраке подвала.

В «ногах» старой облупившейся газовой плиты, заляпанной подтёками, раскинулось широкое море из пустых бутылок: водочных, винных и пивных. Продолжением моря являлся обшарпанный круглый стол. На нём валялся десяток очищенных картофелин вперемешку с вялыми, сухими шкурками. В одну из картофелин был воткнут здоровый кухонный нож.

- Ну, что? Увезли? – наконец тихо спросил Антошка, имея в виду Григория, и решился поднять на нас тусклые глаза.

- Увезли, – ответил я, будто жалуясь. – Скрутили, заломили руки, запихнули в машину...

- Зато как классно с крыши летел! – с огромным восторгом добавил Толик. – Просто здоровско! Антоха, ты бы видел!

Антошка вздохнул и тяжело сказал:

- Его так классно щас изобьют, вот это будет... здоровско.

- Там не бьют! – со знанием дела ответил Толик и нацепил очки.

- Ага, как же... – протянул Антошка. - Побольше слушай тётку Анфису. Она же специально.

- А вот и нет, – тут же вставил я. – Папа мне тоже говорил, что в милиции не бьют, там воспитывают. Там говорят и говорят с тобой, пока ты не поймёшь.

- Да идите вы! – огрызнулся Антошка, и бледный цвет его худого лица вспыхнул огнём раздражения. – «Воспитывают»! Идите вы... кувыркайтесь со своей рыбой! – и ещё громче добавил именно мне, почти прокричав. – А твой отец, Серёга, в газете «Правда» работает, ему так положено говорить! Понял?!

В этот момент послышались тяжелые шаги, и в подвал влетела дородная тётка Анфиса. В руках она держала что-то перевязанное белым, чистым полотенцем. На ней была светло-зелёная мохеровая кофта и такого же цвета юбка. Волосы, аккуратно убранные назад, держались на затылке широким полукруглым и тоже зелёным гребнем.

- Это что такое, что такое?! - запричитала она. - Ты что на друзей своих шумишь, Антоша?! Аж на лестнице слыхать! – она подошла к столу, развязала полотенце и открыла на широкой тарелке горку румяных, аппетитных пирогов и большую, высокую кружку с молоком.

И тут тётка Анфиса, взглянув на меня и Толика, так ахнула и так хлопнула в ладоши, будто увидела что-то невероятное:

- Боже мой! Рыболовы горемычные! Что ж вы так опять извазюкались?! Вам вчерась одной рыбалки не хватило, сегодня снова по уши окунулись?! – и сказала в шутку, и всерьёз. – В чешуе, как жар горя, два моих богатыря! Видать правильно, Антоша, что ты шумишь на них! Серёжа, ведь мы соседи с тобой... я же вижу, как твоя матушка всё тебе стирает и гладит! Вчерась тебя ругали-ругали, вся квартира гудела, отец за ремень хватался, а тебе мало!

Сказав всё это, тётка Анфиса поспешила теперь к Антошке.

- Хватит тебе на этот двор смотреть, Антоша! Оторвись, милый мой!

Она легко подняла его, укутанного шинелью, унесла от окна за круглый стол и поставила перед ним тарелку с пирогами и кружку с молоком.

- Давай, поешь пока горячее, да угости наших рыболовов!

- Они, небось, на рыбалке наелись... – пробурчал Антошка.

- Ничего мы не наелись, – ответил Толик, – мы отказались!

- Да какие там пирожки, Господи! Магазинные лепёхи! – махнула рукой тётка Анфиса. – Идите-ка сюда, горемыки! Берите!

Мы подошли, взяли ароматные, с румяной корочкой пирожки и громко сказали:

- Спасибо!!!

- Кушайте, милые! Кушайте! А я побежала... туда...

- Тётя Анфис, – спросил Антошка, – а там Григория будут бить?

- Там не бьют, я же тебе говорила... – спокойно ответила она, словно ожидая этого вопроса. – Там ведут воспитательную работу... серьёзно поговорят, растолкуют, что сигать с крыши очень не хорошо, даже если ты бывший десантник. Прыгай, скажут, у себя дома с постели на пол, и всё тут...

- А почему тогда Григорий каждый раз возвращается с синяками, рваным ухом и всё время за бока хватается? – продолжал Антошка.

Она покачала головой и сказала:

- А потому, что каждый раз я тебе отвечаю одно и то же... Когда он возвращается, то цепляется на улице за кого ни попадя, вот и получает то в глаз, то в ухо, то по бокам... прости, Господи...

- А ты-то рядом. Ты-то сильная.

Антошка так произнёс слово «сильная», что в этом прозвучала невероятная надежда на спасительное, всепобеждающее начало тётки Анфисы. Она даже чуть улыбнулась.

- Милый ты мой, его разве остановишь... – улыбка быстро исчезла и появилась озабоченность, тётка Анфиса уже мысленно была далеко отсюда. – Всё, дорогие мои, я убежала...

Она повернулась, заторопилась и скрылась за дверью, застучала по лестнице тяжелыми шагами.

- Ребят, – попросил спокойно Антошка, – отнесите обратно к окну...

Мы обхватили его с двух сторон, понесли снова к окну, усадили на письменный стол, а он добавил:

- Плесните воды... пожалуйста...

Мы прекрасно поняли и готовы были сделать для него всё что угодно:

- Щас, Антоха! Мы уже! – и побежали к ведру, стоявшему под рукомойником, набрали в него воды и потащили на улицу.

И там, совсем близко от окна вылили воду в широкую ложбинку асфальта, и вода превратилась в зеркало, а наш счастливый Антошка увидел в нём ясное отражение неба с барашками облаков, синей далью и промчавшимися птицами...

 

Мама схватилась за голову и зашептала:

- Я не выдержу этого. Опять извозился как поросёнок, – она оглядела меня с ног до головы, – опять стирка. Ты хоть бы раз пришёл чистым.

Её слова «я не выдержу этого» были не настолько трагичны и полны отчаянья, как это казалось. Конечно, маму утомляли почти каждодневные стирки моих испачканных вещей, но при всём том она старалась смягчить своё возмущение, и я чувствовал это.

- Мама! Ты бы видела, какая сумасшедшая рыба попалась! Мы никак не могли поймать! Ужас! – сказал я и как бы оправдал свой внешний вид.

- А ну-ка, снимай всё и кидай сюда. Быстро-быстро, – приказала она, разложив кусок простыни на полу комнаты. – Ты бы свою рыбу ловил сетями или удочкой что ли. Что же ты всё время по-пластунски?

Предложение ловить сетями или удочкой мне понравилось и вызвало откровенный смех. Я начал буквально сдирать рубаху с мокрого тела, показывая маме своё преданное рвение.

- Тихо, тихо, разорвёшь, – она прихватила сверху за воротник.

Когда я скинул такие же грязные и склизкие от рыбы штаны и остался в одних трусах, мама с любовью в глазах оглядела мою детскую фигуру с торчащими лопатками на спине, хрупкими плечами и синяками на коленях, покрутила-повертела меня перед собой и обняла, прижала.

- Постарайся больше не делать этого, – сказала она, – и пожалей папу. Ты же знаешь, как он нервничает, когда ты приходишь таким свинюшкой, – и погладила по голове.

Она произнесла слово «постарайся» так, будто прекрасно знала, что я приду домой « свинюшкой или грязным рыболовом» ещё не один раз.

- Постарайся, – всё же повторила она.

- Я постараюсь, мама, – прижимаясь щекой к её тёплому животу, ответил я, а сам в эту секунду совершенно не представлял себе, как это сделать, потом поднял голову и спросил осторожно. – А правда, что тот, кто работает в газете «Правда»... говорит неправду?..

Мамины пальцы дрогнули на моих плечах, она медленно отстранила меня, посмотрела в глаза, и возникла не очень приятная пауза. Затем она слегка защемила мочку моего уха, потрепала и строго спросила:

- Кто же тебе такую чушь сказал?..

Но строгость мамы показалась не такой уж и строгой, хотя я мог тогда просто-напросто ошибаться, потому что безумно любил маму.

- Антошка, - ответил я открыто и доверчиво.

Она на секунду прикрыла веки, крепко сжала губы, вид её стал очень удручающим, и мама внушительно проговорила:

- Хотя Антошка и твой лучший друг, но сказал он даже не чушь, а натуральную... гадость, которую наверняка услышал от кого-то ещё!

- Он сказал не совсем так, мама.

- А как?

- Ну... понимаешь... мы заговорили о Григории, которого забрали в милицию, и Антошка очень переживал, что Григория будут там бить. А я начал успокаивать и вспомнил папины слова, что «в милиции никогда не бьют». И тут Антошка возьми и скажи: «Твой отец работает в газете «Правда», ему так положено говорить!».

- Как это «так»?

- А так... вроде как неправду...

Мама сделала удивлённое лицо и сказала:

- Интересно... Теперь послушай меня. Ты должен запомнить раз и навсегда: твой друг Антошка ещё слишком мал, чтобы осуждать твоего папу. Твой папа героический человек, прошедший от начала и до конца всю страшную войну от сорок первого года до сорок пятого, повидавший столько немыслимых ужасов и смертей, что диву даешься, как он только остался жив. Запомни, такой человек может говорить только правду, поэтому он и работает в газете «Правда», – и мама грустно закончила. – Всё... Ты весь дрожишь... иди, оденься в чистое...

Я действительно подрагивал мелкой дрожью, но не от холода, а от маминых проникновенных слов о войне сорок первого года и о немыслимых ужасах, которые повидал папа. Конечно, я раньше и сам лично слышал от папы, что он воевал с фашистами, но так, как сейчас сказала об этом мама, мне не говорил ещё никто.

Она взяла с пола грязные вещи, завернув в кусок простыни, внимательно посмотрела на меня и медленно запустила ладонь в мою шевелюру, покачав мне голову из стороны в сторону и будто говоря этим: «Эх, ты, мальчишка...».

Я обхватил её ладонь и крепко прижал к своей голове.

- Ну, ладно, пусти, – потянула мама руку. – Ты же дрожишь, одевайся.

- Нет, сначала скажи: что же мне теперь обидеться на Антошку и поссориться с ним за то, что он наслушался всяких гадостей и сказал такое про папу? Он же мой друг. Хочешь верь, хочешь нет, а нам с ним даже снятся одинаковые сны.

Она снова хотела убрать ладонь с моей головы, но безуспешно.

- Во-первых, тебя никто не просит ссориться с ним. А во-вторых, по поводу вот этих ваших снов... – она прищурила глаза, хитро посмотрев на меня. – Ты который раз мне об этом говоришь. Это какая-то мистика или детские сказки. Разве могут два человека на разных этажах, в разных квартирах видеть ночью один и тот же сон? – она при этом ни в коем случае не обличала меня во лжи, а просто-напросто рассуждала. – Либо ты очередной раз меня разыгрываешь, либо это... правда...

- Это правда, – сказал я и старался быть искренним. – Я тебя и раньше не разыгрывал и сейчас тоже.

- Хорошо-хорошо, я верю, – уголки маминых губ дёрнула еле заметная улыбка. – А теперь отпусти мою руку... рыболов. Мне очень некогда.

Мне пришлось отпустить.

Она слегка, одними лишь ноготками щёлкнула меня в лоб и вышла.

Я остался один и без всякого смысла оглядел нашу комнату.

Здесь было всё на виду. Широкий сервант со всевозможными резными узорами на стеклянных дверцах, за которыми стояли чашки, блюдца, тарелки, рюмки, бокалы, сифон, графины и прочая столовая разноцветная утварь. Телевизор КВН с толстой, пучеглазой линзой. Большой подоконник с горшками цветов. Мой письменный стол со старой, «дедовской» лампой-грибом. Огромный диван с круглыми, похожими на деревянные полена подушками. Рядом с ним – чёрный массивный телефон. А дальше – кровать мамы и папы с дубовыми спинками. Круглый обеденный стол с тремя стульями вокруг него. Старинный громоздкий шкаф для одежды с прямоугольным длинным зеркалом, этот шкаф папа называл  ш и ф а н е р о м .

Я подошел к нему и стал доставать чистые голубые тренировочные штаны и розовую рубаху из-под стопки глаженого белья. И в этот момент к ногам моим выскочил маленький бумажный конверт серого цвета. Я нагнулся и поднял.

На конверте было написано правильным папиным почерком:

СЕРЁЖЕ ПЯТЬ С ПОЛОВИНОЙ МЕСЯЦЕВ

Я осторожно приоткрыл угол конверта, раздвинул его, разглядел лежащую прядь нежных, светло-светло каштановых детских волос, аккуратно вынул её и вгляделся.

Неужели у меня были такие волосы: невесомые, мягкие-мягкие, мягче самого мягкого на свете пуха?

Я слегка дунул на них, они задышали. Потом вгляделся в зеркало шкафа и взялся другой рукой за волосы на голове. Они были жестче и намного темнее: разница между пятью с половиной месяцами и одиннадцатью годами всё-таки существует...

 

Пустые, словно вымершие улицы. Где-то стукнула рама, вторая, третья, гулко скользнуло эхо. Отсюда, с высоты птичьего полёта широкие мостовые и узкие переулки кажутся реками, они извиваются между домами, а дома – одни крыши, сплошное море крыш.

Журавль приземлился на самый верх высоченного дома с белыми колоннами и огромными круглыми часами. Он видел...

Треснул асфальт, побежал змейками, вздыбился, и тонкий стебель тополя пробился наружу.

Журавль вспорхнул, покружился над огромными часами дома. Неуклюжими длинными ногами он зацепился за стрелку и сел на неё. Стрелка стремительно поскакала с одной цифры на другую. Журавль скользнул, стал часто-часто переступать ногами, но держался на стрелке. Часы заголосили: БО-ОМ! БО-ОМ! БО-ОМ!..

Сон исчез. Антошка лежал под шинелью на своём диване, сначала приоткрыл один глаз, затем – другой, а потом часто-часто поморгал двумя сразу. Он откинул шинель, приподнялся на руках и сел на диване, свесив безвольные ноги в голубых тренировочных штанах.

Где-то за подвальным окном, во дворе отдалённо бумкали часы: БОМ!

БОМ! БОМ! Антошка посмотрел туда.

За стеклом белел начавшийся день.

Совсем близко от дивана стояла табуретка, которую Антошка только сейчас заметил спросонья. На ней возвышался большой и белый кувшин с молоком, на нём лежала краюха белого хлеба, а на краюхе – толстый кусок сахара, напоминающий белый-белый айсберг.

Дверь подвала неожиданно открылась, и влетел Толик. Он поправил на носу свои «профессорские» очки и крикнул с порога:

- Доброе утро, Антоха!

Антошка, конечно, видел его, но на всякий случай протёр кулаками глаза и снова посмотрел на Толика:

- Ты? Уже? – спросил он удивлённо.

- Уже! – ответил Толик и начал пытливо задавать вопрос за вопросом, потому что ему очень хотелось верить в чудеса. – А где Серёга?!

- Не пришёл ещё.

- А может не придёт?!

- Обязательно придёт.

- А если родители не пустят?

- Он всё равно удерёт.

- А если ему другой сон приснился, и он не захочет к тебе?

Теперь Антошка объяснил «научно-популярно»:

- Никакой другой сон Серёге не может присниться. Сегодня что? Вторник?

- Вторник...– ответил Толик.

- Плюс – что?

- Что?.. – не понял Толик.

- Полнолу... – не закончил Антошка и ждал ответа.

- Полнолуние... – догадался Толик и посмотрел на него поверх очков.

- Ну вот. А ты прекрасно знаешь, что в это время по вторникам, четвергам и субботам нам с ним снятся одни и те же сны.

- Знаю... А вдруг...

- Ничего вдруг не может быть! Сейчас прибежит! – Антошка резко показал пальцем на круглый стол. – Садись и жди!

Толик захлопнул входную дверь, сбежал по маленьким ступенькам вниз и уселся за стол.

- Сел... – сказал он. – Жду...

- И молчи, когда Серёга придёт, а то спугнёшь! – приказал Антошка.

- Я ни-ни, – подтвердил Толик свою готовность к полному молчанию.

И тут в подвал ворвался я весь взъерошенный и возбуждённый. Я мельком взглянул на Толика и кинул ему короткую фразу, словно невзначай, между делом:

- Привет!

- Привет... – тихо ответил он и замер.

Главным объектом для меня был сейчас Антошка, и я нетерпеливо крикнул ему:

- Ну, что, Антоха?! – и уставился на него с огромной надеждой.

Он с большой загадкой поглядел в мою сторону и проговорил долгожданное слово, не спеша и длинно растягивая:

- Жу-у-ра-а-вль...

Неописуемая радость охватила меня:

- Точно! Журавль! Он летел над пустым городом...

- И вниз глядел, да?! – подхватил Антошка и всем телом потянулся ко мне, ожидая от меня продолжения.

- Да-да! Глядел вниз и видел пустые улицы...

- И переулки!

-Да! Они извивались справа налево...

- И слева направо! А потом он сел на стрелку часов – таких огромных и круглых...

- Такого высоченного дома...

- С белыми колоннами!

- Да-да! И стрелка побежала...

- Быстро-быстро...

- С цифры на цифру!

- Да! А журавль скользил, но держался!

- Точно, держался! У него ноги длинные, цепкие!

Наш Толик, широко открывая рот, внимательно слушал каждое слово.

А я не заметил, как стоял уже рядом с Антошкой, и мы взахлёб продолжали дополнять друг друга:

- А потом треснул асфальт...

- И пробился стебель...

- Такой маленький, тонкий...

- Тонкий-претонкий! Тополиный!

- Да, тополиный! А потом вдруг часы забили...

- Девять раз!

- Точно, девять!

Мы разом замолчали, глазея друг на друга.

Толик смотрел на нас круглыми глазами сквозь вспотевшие очки.

От поразительного сходства своих воспоминаний и лёгкого-лёгкого ужаса я протянул:

- У-я-а-а...

- У-я-а-а... – повторил Антошка.

- У-я-а-а... – подхватил ошарашенный Толик.

После паузы Антошка спросил таинственным шепотом:

- Серёга... тебе нестрашно?..

- Немножко...

- А мне множко...

- А тебе?.. – спросили мы хором Толика очень странными голосами.

- За... за... за... – он поначалу начал заикаться, но потом чётко выразил свою мысль. – За вас страшно... Вы, наверное, чокнутые инопланетяне...

- На... на... на... наверное... – ответил я, повторяя Толика.

- Вам точно... надо лечиться...

- На... на... на... наверное... – сказал Антошка.

Дверь шумно распахнулась, ударилась о косяк, и в сопровождении тётки Анфисы в подвал ввалился рыжий Григорий. Его усталое, надрывное дыхание сразу наполнило комнату ощутимой, грубой реальностью. Григорий начал спускаться по трём маленьким ступенькам, ведущим вниз, и пошатнулся. Тётка Анфиса быстро взяла под руку и хотела помочь, но тот резко отстранился:

- Што?! Са-ам! – и вдруг охнул, схватившись за бока. – Ой! Ой, ё моё!

- Потерпи, потерпи, – успокоила тётка Анфиса. – Сейчас принесу отвары с примочками и лечиться будем. О, Господи, помоги ему.

Лицо Григория было ужасно помято, под глазом и над бровью красовались огромные сизые, с жёлтыми разводами синяки, а губа была безжалостно разбита и покрыта запёкшейся кровяной корочкой. Ко всему прочему Григорий был выпивши: должно быть по дороге тётка Анфиса «пожалела» его.

С большим риском падения он всё же самостоятельно спустился вниз, продолжая хвататься за больные, побитые бока:

- Ой, ё моё! О-о-й!

Григорий теперь встал и пристально оглядел комнату, словно за его отсутствие здесь что-то изменилось.

Толик вскочил из-за стола и рванул к нам, сидящим на диване.

Тётка Анфиса с лёгкой тревогой посмотрела в нашу сторону, коротко вздохнула и тут же взяла раскладушку, прислонённую к стене, начала спешно раздвигать её.

Меня кинуло в пот от ужасного взгляда Григория. Я и раньше бывал здесь в его присутствии, но сейчас он показался мне страшно непредсказуемым.

Он мутно и зло поглядел на всех нас троих, сидевших на диване, узнал меня и ядовито хмыкнул именно в мой адрес.

- А-а-а, это ты-ы?! Ну-у, что-о?! Как там наша «Правда» поживает?!

Я молчал.

Он ответил сам, страшно хрипя и становясь злее:

- Нигде никакой чёртовой правды нет, понял?! Вся правда только вот здесь! – он показал пальцем на свои синяки и снова заохал, хватаясь за бока. – Ой, ё моё! И вот здесь тоже! – и откровенно шагнул ко мне с явно нехорошей целью, превозмогая боль.

Рука тётки Анфисы, словно шлагбаум, быстро преградила ему дорогу.

- Куда ж ты на ребёнка? – пристыдила она. – Креста на тебе нет, вояка.

- Есть! – заорал Григорий, оттянув горло тельняшки и достав с груди крестик на тонкой бечёвке. – Я вояка и он вояка! – Григорий тыкал крестиком в лицо тётке Анфисы. – Ты спроси у него: с каких только высот он ни летал, куда он только ни прыгал с моим парашютом, в какой только фашистской жаровне ни жарился?!

- Теперь с крыши летает... который раз видим... – добавила она.

- Цыц! – пьяненько погрозил пальцем Григорий. – С крыши летает не он и не я, а моя утомлённая душа!

- Ложись-ка, «утомлённая душа», – сказала тётка Анфиса, – в милиции, чай, не курорт... – она раскинула одеяло и взбила подушку.

А Григорий уловил какой-то злой умысел в последних словах, во всю мощь стиснул зубы и прошипел:

- Не заводи меня, Анфиска, своей милицией! Я щас как вдарю и через тебя снова на трое суток сяду, а уж там я этих ментов грохну всех до одного! Доползу, догрызусь до автомата и грохну!

Мне было неуютно и противно, хотелось прошмыгнуть и удрать на улицу, а Толик смотрел на всё это с таким вниманием и напряжением, словно сидел на спектакле, даже рот приоткрыл.

- Тихо-тихо, Господь с тобой, – остановила тётка Анфиса Григория мягким невозмутимым голосом. – Чему ж ты детей-то учишь, милый ты мой? И кого ты хочешь ударить-то? Не меня ли? Вот те раз... Меня разве есть за что? Может за то, что при тебе нянькой хожу и за Антошкой гляжу? Ну, тогда бей.

Он помолчал, внимательно посмотрел в глаза своей «няньке», с тяжёлым хрипом вздохнул и мирно проговорил:

- Всё, я больше не бу... Прости, Анфиса моя Михална, только ради тебя... я всё... – и опять заохал от нестерпимой боли. – Ой, ё моё!

- Потерпи-потерпи... О, Господи...

Тётка Анфиса заботливо помогла опуститься Григорию на его привычное ложе и укутала одеялом. Он закрыл подушкой ухо, спрятал лицо, глухо простонал и буквально через несколько секунд мощно, вызывающе захрапел.

Сердобольная тётка Анфиса немного постояла над ним, убедилась, что он заснул, и обернулась к нам.

Я и Толик замерли, боясь шелохнуться и разбудить Григория.

- Да отомрите вы, – толкнул нас Антошка, – дрыхнет он. Теперь пушкой не поднимешь.

- Спит-спит, – уверенно кивнула тётка Анфиса и позвала меня и Толика. – Пошли, милые мои. Дай Бог ему проспаться.

Мы встали, зашагали за ней и на полпути повернулись к Антошке.

Он одиноко сидел на диване и глядел на нас воспалённым, больным лицом. Глаза его покрылись влажной поволокой, и мне показалось, что он готов заплакать, впрочем, это могло быть ошибкой, потому что эмоциональное возбуждение моё дошло до предела.

- Мы скоро придём, Антоха... – проговорил я.

- Очень скоро... – подхватил Толик.

А тётка Анфиса сказала:

- Скоро, нескоро, а придёте, ясное дело. Григорий отдохнёт, проспит свою злость, и придёте, – она указала Антошке на кувшин, стоявший на табуретке, и настоятельно попросила. – А ты, Антоша, выпей молока и жди. Я поднимусь к себе... за лекарствами для Григория... О, Господи...

Антошка отвернулся от нас и тоскливо стал смотреть издали в окно...

 

Не говоря ни слова, мы вышли из подъезда, и тётка Анфиса первая решила спросить:

- Ну, и чего молчите? Напугались Григория?

- Чуть-чуть... – ответил Толик, – когда он захотел всех ментов из автомата расстрелять...

- Ой, Господи – со вздохом сказала она, – кто ж ему даст-то?

- А я ни капли не испугался, – соврал я.

- Ишь ты, – недоверчиво заметила тётка Анфиса. – Так уж и нет?

- Нет. Мне просто жалко его.

- Жалко? Это почему? – с интересом спросила она.

И я вдруг ответил то, что думал:

- Потому, что он – ущербный.

Тётка Анфиса резко остановилась, развернулась ко мне и высоко вздёрнула брови.

- Боже милостивый, это чьи слова такие? Кажись, догадываюсь... Твой папа, Серёжа, конечно очень уважаемый человек, умный, образованный, интеллигентный. Но... не все слова, милый мой, надо за ним повторять... как попугай... – объяснила она спокойно и осторожно.

Со мной произошло что-то странное, даже страшное. Я моментально вскипел, закричал, заорал и забыл, что рядом любимая тётка Анфиса:

- Я не попугай, вы все ничего не понимаете! Я буду повторять за папой каждое слово! Буду! Буду! Потому что он говорит только правду! Вы все не знаете, какой он героический человек, прошедший от начала до конца всю страшную войну и повидавший ужасы и смерть!

Мою пламенную речь Толик очумело слушал с традиционно открытым ртом. А тётка Анфиса плотно сжала губы и кивала головой.

Я рванулся и с горьким отчаяньем помчался в глубь двора.

- Серёга! – услышал я вдогонку голос Толика. – А за мороженым?!

- Да постой, милый! – крикнула следом тётка Анфиса. – Григорий тоже всю войну прошёл! Какой же он ущербный! Постой!..

Я хорошо помню тот большой, грязно-серый кусок картона, на котором белой масляной краской было размашисто написано:

П Р И Ю Т   Д Л Я   Н Е С Ч А С Т Н Ы Х

Картон, прибитый одним гвоздём, висел на дощатой двери покосившегося сарая. Я не знал, кто и когда смастерил это пристанище для несчастных нашего двора, я знал только одно: здесь мог находиться любой человек со своей болью и печалью. Именно сюда и принесли меня быстрые ноги.

Не замедляя бега и тяжело дыша, я нетерпеливо толкнул дверь приюта. Она жалобно скрипнула и впустила меня. Тут было довольно светло, множество щелей между досками пропускали дневные лучи. Я подлетел к пустому деревянному ящику из-под продуктов и сел на него. Ящик оказался дряхлым и тут же сломался, погрузив меня на свои обломки. Моей досады не было предела: во всю мощь я стукнул кулаком по земле, и плаксивый гортанный звук вылетел наружу, подниматься не хотелось, хотелось так и сидеть униженным и оскорблённым. Состояние было ужасное: с одной стороны – я защищал папу, с другой стороны – нагрубил тётке Анфисе.

Со всех сторон сарая мне бросались в глаза следы «несчастных»: заплесневелые куски колбасы на пожелтевшей газете, пустой гранёный стакан, здоровые ботинки без шнурков, консервная банка, большие буквы на стене ВЕРА + КУЗЬМА = ЛЮБОВЬ, написанные красной женской помадой; наполовину сожженный школьный дневник...

 

Тётка Анфиса открыла ключом входную дверь, шагнула в коридор нашей коммунальной квартиры и тут же столкнулась с моей мамой.

По взгляду мамы было легко определить: она ждала меня.

- Успокойся, Риточка. Серёга с Толиком сидит у Антошки, – сказала тётка Анфиса, как ни в чём не бывало. – Сейчас только видала.

Мама неопределённо кивнула и в раздумье проговорила:

- Проснулся, вскочил, не умылся, убежал...

- У них свои дела, соседка, нам не понять, – подошла ближе тётка Анфиса и мягко положила ладонь на мамины руки, скрещенные на животе. – Небось, как всегда сны свои сверяют. У них это дюже сурьёзно.

- Да уж куда серьёзней... не поел, не попил...

- А что ты думаешь, может они единственные такие одарённые, раз одинаковые сны видят, – сказала тётка Анфиса и в шутку, и всерьёз. – Может эти... ясновидцы?

- Да-да, конечно ясновидцы, – ухмыльнулась мама, – одарённые врунишки...

- Не скажи, милая, на всё воля Божья, - и сразу подумала о чём-то другом. - О, Господи, спаси и помилуй раба твоего... – тётка Анфиса вздохнула, перекрестилась и заспешила в свою комнату.

Мама быстро остановила, будто заподозрила что-то:

- Анфиса Михална, а с кем там мой ясновидец в подвале... кроме Толика и Антошки? Уж я вас давно изучила: если вы так вздыхаете и сильно Бога призываете – забрали побитого Григория... из милиции...

- Забрала, – тихо ответила тётка Анфиса.

- Опять заплатили штраф в тройном размере, и вместо трёх суток Григорий отсидел день?

- Заплатила в тройном размере, и вместо трёх суток Григорий отсидел день, – спокойно повторила тётка Анфиса. – Ему трое суток нельзя, его страшные побои там никто лечить не будет. Они, по-моему, рады, что не надо возиться с ним в лазарете, отколошматили и сдали раньше времени.

- Так ведь сдали раньше времени за ваши деньги. Вы там прямо как своя, Анфиса Михална. Они вас каждый раз так и ждут, так и ждут на второй день... с кошельком... и всё из вашей пенсии. Ну, как же так?

- Да так. Конечно из моей пенсии, из чьей же ещё, милая?

- И напрасно! Напрасно! – неожиданно раздался из глубины коридора твёрдый папин голос.

Папа стоял в тёмно-синем халате с белыми продольными полосками, держал большую чашку с ярко-красным рисунком Кремля, и густой пар только что заваренного чая поднимался к его гладко выбритому свежему лицу. Он с большим, искренним сожалением сказал:

- Вы напрасно, Анфиса Михална, так усердно тратитесь на Григория, напрасно. Извините меня, что я опять об этом... – потом повернул голову к маме и добавил недовольным тоном. – А то, что Серёжа убежал гулять и не поел, тоже напрасно. От голодного желудка появляется злость...

 

Я не хотел ни есть, ни пить. Я злился на тётку Анфису, на себя и «на весь мир», как иногда говорила мама. Стучать кулаком по земле надоело, хотелось что-нибудь разбить, например, этот гранёный стакан. Я даже потянулся к нему рукой, но в этот момент дверь приюта неожиданно скрипнула и жалобно простонала.

На порог ворвался взбудораженный Толик.

- Ты здесь?! – он явно был рад моему присутствию и тут же сообщил неприятную новость, буквально задыхаясь от эмоций. – Слушай, Серёга! Там будку с мороженым увозят, а вместо неё чистку обуви ставят! Это же всё, конец! Зачем нам этот чистильщик нужен?! Знаешь куда теперь за мороженым ходить надо?! Аж до самого метро! Ух, я бы этого чистильщика!.. – в его звучном голосе прогрохотали воинственные тонки.

Я сразу понял всю «трагичность» момента и вскочил как ошпаренный, потому что без мороженого в этой жизни нам не прожить, а без чистых ботинок как-нибудь обойдёмся. И я вдруг реально увидел на ком могу сорвать злость: на будке чистильщика, который ворвался и безжалостно сломал наш сладкий детский мир.

- Как увозят?!

- А так: краном цепляют и увозят! Бежим!

Мы с такой прытью помчались по двору, что любой четвероногий скакун мог бы позавидовать, и дворовые мальчишки, завидев наш одержимый бег, прилипали сзади длинным хвостом, а Толик сбивчиво кричал находу:

- Туда!.. Там!.. Морожница!.. Чистильщик!..

Вылетев на улицу через арку дома, вся детвора замерла на тротуаре, и перед нашими глазами предстало жалкое зрелище.

Обшарпанная от времени будка-морожница, где мы с величайшим удовольствием всю свою сознательную жизнь покупали ни с чем несравнимое лакомство, беззащитно болталась в воздухе на ржавых тросах подъёмного крана. Открытая грузовая машина была готова принять её на свою платформу, а рабочие крутили и направляли её вдоль бортов кузова. Стёкла несчастной морожницы иногда попадали в лучи солнца, и она ярко подмигивала нам, будто прощаясь навсегда.

На тротуаре, у стены дома уже стояла новая, свежевыкрашенная будка чистильщика, но лучи солнца не отражались в её стёклах, и она торчала тёмным, ненавистным предметом...

 

Тётка Анфиса не умела повышать голос и никогда не обижалась, поэтому сразу приняла предложение папы и мамы, несмотря на выпады в сторону Григория.

- Давайте-ка с нами завтракать, Анфиса Михална, – сказал папа, галантно ведя её под руку и показывая чашкой на кухню. – Мы как раз начали.

- Давайте-давайте, – подхватила мама. – Мы вас никуда не отпустим. Сегодня блинчики с творогом.

- А что же, – откровенно ответила тётка Анфиса, – и присяду не надолго. Мне, соседушка, твои блинчики оченно нравятся.

Папа двинул к столу табуретку и показал рукой:

- Вот сюда, пожалуйста, – и тут же продолжил «тему Григория», потому не закончить её он не мог. – А что касается этого недоразумения по имени Григорий...

- Ваня... – прервала мама и вопросительно посмотрела на папу.

- Ну, что «Ваня»? Что «Ваня»? Я говорю то, что думаю. Это недоразумение по имени Григорий...

- Ваня, – снова остановила мама, – давай не во время завтрака, – она открыла сковородку, стоявшую на плите, и оттуда взлетел широкий столбик пара: на сковородке лежали румяные поленца закрученных блинчиков.

А тётка Анфиса очень просто сказала:

- Да ничего страшного, Риточка, мне этот разговор аппетита не испортит. Ты накладывай-накладывай, я уже готова.

Она опустилась на табуретку большим, сдобным телом и сразу заняла всю четвёртую сторону маленького кухонного стола.

- Так вот, – нетерпеливо повторил папа и сел на своё место с противоположной стороны. – Это недоразумение по имени Григорий работает в нашем дворе дворником, насколько мне известно. Он естественно получает деньги и поэтому в состоянии сам заплатить за свои пьяные выходки и в том числе за свои бутылки. Сколько же можно эксплуатировать доброту и отзывчивость замечательной женщины?

- Уж вы который раз, Иван Петрович, – невозмутимо заметила тётка Анфиса и взяла из рук мамы протянутую тарелку с горячими блинчиками. – Спасибо, милая.

- Да об этом надо говорить и говорить каждый раз. Мы же ваши соседи, а никакие-нибудь случайные прохожие, – продолжал папа, сделав маленький глоток из чашки. – Мы так много прожили в этой коммуналке бок о бок, столько вместе перевидали горестей и радостей, что ваше здоровье, нервы и материальное положение нам небезразличны, – и папа обратился к маме, всё еще стоявшей у плиты. – Рита, тебе разве безразлично?

- Если я молчу, это не значит, что я тебя не поддерживаю, – ответила мама и поставила перед ним тарелку с блинчиками, – я просто не хочу об этом за столом, – и присела на табуретку, стоявшую рядом с папой.

Довольная Тётка Анфиса отметила:

- Молодец, Риточка! – она доедала уже первый блинчик – Вкусно, очень вкусно!

Ей действительно было вкусно, и она ни в коем случае не хотела подчеркнуть этими словами, что не желает слушать папу.

А он совсем не понял тётку Анфису:

- Я знаю... вам надоело нравоучение. Но я, как «правдист», работающий в главном издательском органе ЦК КПСС, хочу сказать: Григорий напрочь дискредитирует высокое имя ветерана Великой Отечественной, – папа откусил блинчик, прожевал и со знанием дела констатировал. – А вот сахару маловато... Напрочь дискредитирует.

По поводу содержания сахара в блинчиках мама недоверчиво повела головой и тихо проговорила сама себе:

- По-моему нормально... Я первый блин проверяла.

А тётка Анфиса сказала по поводу дискредитации:

- Я, право дело, не знаю, чего там Григорий дисклифи... – и замолчала, подняла глаза на маму.

Мама нехотя подсказала:

- Дискредитирует.

- Вот-вот... Не знаю, чего там Григорий кому плохо делает, но скажу одно, Иван Петрович. В библии сказано: всему своё время – время разбрасывать камни и время собирать камни.

После слова «библия» мама с опаской поглядела на папу.

- Я слышал эту... религиозную пословицу, Анфиса Михална, – ответил папа. – Этих вещей я не понимаю и как-то непримиримо к ним строг. И вообще, к чему она здесь, простите? – и повернул голову к маме, будто искал у неё поддержки.

Мама одним выражением лица умоляюще попросила его: «Поспокойней!».

- Это, Иван Петрович, не пословица, – пояснила тётка Анфиса. – Это святые слова царя Соломона, сына царя Иерусалима Давида.

- Что вы говорите?! – с наигранным интересом воскликнул папа. – И что же?!

- А то, что сейчас настало время собирать камни, – продолжала тётка Анфиса. – А вы же как разбрасывали, так и разбрасываете, и все они летят в Григория. Подумайте о Серёже и его друзьях. Они же всё видят и слышат, и как бы сами ни стали швырять камни направо и налево вместо любви и милосердия, – и тётка Анфиса замолчала.

Густые, чёрные папины брови взметнулись, он повернулся к маме и на все слова тётки Анфисы ответил только одно:

- Наш Серёжа со своими мальчишками и мухи не обидит, а вы... про какие-то камни...

 

Грузовая машина с нашей морожницей тяжело вписалась в общий поток проезжей части и стала удаляться от нас. Ещё некоторое время высоко был виден маленький «сладкий» домик над крышами бегущего транспорта, а затем растаял в море железа, исчез навсегда.

- Гляди, гляди, шевелится! – Толик схватил меня за плечо и показал на будку чистильщика.

Из двери будки вылезла рука в чёрном нарукавнике и нагло стряхнула на тротуар пепел с папиросы.

Я стоял, смотрел на будку озлобленным врагом и слышал недовольное жужжание дворовой детворы.

- Бежим! – пришла вдруг Толику гениальная идея. – Там рядом с приютом камней навалом! Понял?

- Понял! – я даже подпрыгнул. – Точно! Щас наберём побольше!

- Точно-точно! – подхватили ребята. – Мы щас ему покажем!

Во главе с Толиком все снова рванули во двор.

У ПРИЮТА НЕСЧАСТНЫХ среди завала камней мы отобрали боевой запас, набили карманы штанов, зажали в руках и вернулись назад, на улицу. Решительным ударом командовал Толик:

- Колька первый! Петька второй! Сашка третий! Серёга четвёртый! Я замыкаю! Друг за другом – пошёл!

Лавируя между прохожими быстрым, живым ручейком, мы приближались к будке. От меткого попадания наших камней стёкла зазвенели резко и пронзительно, падая осколками на тротуар.

- Держи! Хватай! – долетел до наших ушей истошный крик чистильщика, но мы уже были далеко в переулке ...

 

Море цветов заполнило подъезд около крутой лестницы, которая вела к Антошке в подвал. Тут собрался весь мой четвёртый «А» и шумел, гудел. Этот коллективный поход Ольга Николавна – молодая учительница и наш классный руководитель – мечтала сделать давно.

- Да что с тобой, Серёжа? – она наклонила ко мне вихрастую голову.

- Ничего, просто не пойду, здесь подожду, – сопротивлялся я.

- Мне что-то не понятно, – удивилась Ольга Николавна. – На сбор ты явился, а к Антошке не пойдёшь. Это как?

- А так. Вы просили – я пришёл, а туда со всеми не пойду.

- Ясно. С классом ты идти не хочешь, а вдвоём с Толиком вы каждый день бегаете. Держи цветы и пошли.

- Не пойду.

- Что за капризы, Серёжа?

Я ответил, что думал:

- Я таким табуном к Антошке не привык ходить.

- Что-что? – округлила глаза Ольга Николавна. – Как ты сказал: табуном? Ну, знаешь...

Длинноволосый Петька грозно подхватил:

- Это где ты табун увидел?! Ребята, он нас лошадьми обозвал!

- Тихо-тихо, Петя, – остановила Ольга Николавна и снова обратилась ко мне. – Держи цветы и пошли! Это очень нехорошо отбиваться от коллектива! А по поводу табуна мы поговорим в школе!

- Да оставьте его, Ольга Николавна, – пропищала Зинка. – Обойдёмся!

- Да чего с ним нянчиться! – в унисон подпела Катька. – Весь класс задерживает!

- И лошадьми обзывает! – напомнил длинноволосый Петька.

Конечно, Ольга Николавна могла бы махнуть рукой и отвести всех ребят без капризного Серёжи Каширина, но я понял, почему наш классный руководитель так не сделал: отпустив меня в тот момент, она бы вызвала бурную реакцию среди многих одноклассников, которые шли к Антошке – как говорится – из-под палки: Ленка-мурзилка, Наташка-стручок, Верка-спичка, Жорка-долговяз. «Ему можно, а нам нельзя!», и поход к Антошке всем классом мог бы сорваться.

И здесь, наконец, вклинился мой друг Толик. Он искренне, без всякой дурной мысли сказал:

- Да бери цветы, Серёга. Пошли, посмеёмся.

- Это почему... посмеёмся, Тарасов? – не поняла Ольга Николавна.

- Да потому что меня и Серёгу Антоха ещё никогда с цветами у себя не видел. Он же обхохочется, – пояснил Толик.

Ольга Николавна подумала, удивлённо пожала плечами и ничего плохого в этом не нашла:

- Ну и пускай хохочет, если захочет. Ему очень полезно смеяться.

- Пошли-пошли, – заторопил Толик – Давайте, Ольга Николавна, – он смело взял цветы и сунул мне в руку. – Ты слышал, что старшие сказали?! Ему очень полезно смеяться!

Ради Антошкиного смеха я переломил себя...

Антошка был один и, как всегда, сидел у окна, словно перед экраном телевизора. Он обернулся, и его невероятному восхищению и удивлению не было предела: пространство комнаты постепенно занимал огромный, ходячий цветник, а лица вошедших скрывало море всех красок и оттенков. Мы шумно протиснулись в дверь до последнего одноклассника, немного потолкали друг друга и замерли.

Широко открытыми глазами Антошка скользил по букетам цветов.

- Зажгите свет, – попросил он.

- Справа от двери! Справа! – уверенно крикнул Толик на правах завсегдатая подвального помещения.

Пробежала лёгкая суета, кто-то щёлкнул включателем, и тусклый свет прибавил немного яркости. Все стояли и пока скрывали цветами свои лица. Антошка мог разглядеть только меня с Толиком, мы были в самом первом ряду и специально не прятались, и Толик строил Антошке смешные рожицы, весь искрутился, извертелся, искривлялся.

Однако Антошка не смеялся, всего лишь иногда улыбался.

А я хмыкнул и пожал плечами: мол, не виноват, меня насильно притащили с этими цветочками.

Антошка понял и тоже хмыкнул: мол, ничего не поделаешь, Серёга.

- Здравствуй, Антон, – наконец радостно сказала Ольга Николавна и опустила букет, показав вихрастую голову, – к тебе пришёл весь твой третий «А»... Ой, что я говорю?.. Теперь уже четвёртый, до сентября осталось совсем немного! Ну-у, – протянула она загадочно, – смотри!

И цветы, словно разноцветная волна, отхлынули вниз и открыли лица.

Эффектная задумка Ольги Николавны сработала на славу – Антошка по достоинству оценил такое театральное зрелище:

- О-о-о! – вырвалось у него из груди.

- Красиво, правда?! – воскликнула Ольга Николавна и явно ждала от него ещё какой-нибудь похвалы.

А он только кивнул и стал разглядывать лица.

Море глаз. Знакомый прищур. Знакомая улыбка. Мохнатые брови умудрённого математика. Родинка на верхней губе. Прядь волос на лбу...

Антошкин растерянный взгляд суетливо бегал по толпе ребят, возвращался обратно то к одному, то к другому лицу, и поэтому Ольге Николавне показалось, что он мало кого узнает, и она решила помочь:

- Это – Костик, видишь? Это – Саша. Здесь – Зоя. Вон там – Аня.

Мелкая и худая Анька, которая держала в свободной руке музыкальную пластинку в бумажной упаковке, пропищала:

- Да всё он видит, Ольга Николавна. Он просто отвык.

- Немножко... отвык... – кивнул Антошка. – Вон Лёнька стоит. Привет!

- Здорово, Тоха! – весело отозвался скрипучим голосом конопатый Лёнька. – Как дела?!

Антошка сразу ответил:

- Как сажа бела...

Кое-кто засмеялся, и Ольга Николавна. А больше всех гоготал Толик.

Антошка выбрал ещё кого-то и сказал:

- Привет, Нинка! Как щенки?

- Привет-привет, Михеев! Вспомнил тоже... Они уже взрослые собаки.

- Уже-е-е? – протянул Антошка и спохватился. – А что вы стоите, ребята? Садитесь, где найдёте... на всех, правда, не хватит...

Ольга Николавна так характерно махнула рукой, словно ей предложили что-то сверхъестественное:

- Ой, да ничего! Постоим!

И все ребята подхватили хором:

- Да ничего!!! Постоим!!! – и получилось очень смешно.

- Здорово, правда?! – опять воскликнула Ольга Николавна и будто снова ждала похвалы.

Лицо Антошки дёрнула улыбка, но он тут же спрятал её.

- А давай поставим цветы в бутылки, банки и кастрюли? – предложила Ольга Николавна.

- Давайте, – согласился Антошка и поглядел на меня и Толика.

Я сокрушенно помотал головой: мол, всё – сейчас начнётся.

А Толик сделал ужасную рожу.

И тут действительно началась такая суета и брожение, что запросто могла закружиться голова. Ребята толкались и ломились к рукомойнику, вода разливалась на пол, брызги летели в разные стороны, и вот уже круглый стол превратился в красочную клумбу.

- Здорово, правда?! – с умилением сказала Ольга Николавна. – Ой! А знаешь, Антон, что тебе ребята сейчас расскажут?!

- Нет, – ответил он и теперь поглядел только на меня, должно быть рожи Толика ему порядком надоели.

Я пожал плечами: откуда мне знать, что они расскажут – небось, ерунду всякую.

Ольга Николавна с прежним восторгом произнесла, давая команду:

- Зоя, начинай!

Толстая Зойка Сазонова сразу начала интригующим голосом:

- А помнишь... заброшенный сад?..

- Тот, что слева от школы? За складом? – Антошка заметно оживился.

- Да, за голубым забором – продолжала она.

- Конечно, помню.

- Снесли и сад, и забор! Спортивный зал будут строить! Яму отрыли, огромную-преогромную!

- Вот это сказка... – удивился Антошка. – Так быстро?..

- Ничего себе быстро, – Зойка склонила голову набок и сказала отсебятину, нарушая задуманный план, – а ты посчитай, сколько ты в школе уже не был!

Последние Зойкины слова не понравились Ольге Николавне, и она дала слово другому, отмахнув рукой:

- Стоп, Сазонова! Костик, давай!

Длинноносый Костик продолжил:

- А знаешь, какая история с этим садом?! Оказывается, там раньше церковь была!

- Да ты что-о-о?!

- Да! Приехали всякие археологи, стали копаться, а там – гробы, иконы, золото и кости человеческие, много-много!

- Как это?

И тут мой Толик не выдержал, опередил Костика и ответил сам:

- А так! Ручки, ножки, черепушки, – он крутил руками, ногами, головой и строил страшные рожи. – Пальчики, плечики!

- Тарасов! – строго остановила Ольга Петровна. – Во-первых, на себе не показывают! Во-вторых, ты не сейчас! – и она сказала. – Лена, рассказывай ты, а то наш Костик уступает тому, кому не надо!

Светловолосая Ленка таинственным голосом спросила Антошку:

- А помнишь... подвальную дверь под кабинетом директора?..

- Конечно, – ответил Антошка. – Она ещё была такая дряхлая, вся в дырах и трещинах! – он увлекался всё больше и больше.

- Точно! А сторож Кузьмич всё лето оббивал её скобами!

- Помню! А скобищи такие огромные, которыми ворота обделывают!

- Точно! Так вот... там, в подвале за этой дверью... лиса поселилась!

- Да ты что-о-о?! Как лиса?!

- Так, лиса! Рыжая, красивая и злая!

- В городе – лиса?! Вот это сказка!

- Да не сказка! Она из зоопарка удрала!

- А как же она в подвал-то попала?!

- В дырку двери! Кузьмич не захотел дырку забивать и на утро оставил, лиса и влетела! Набегалась по Москве, перепугалась, теперь сидит там!

- А дырка?!

- Дырка осталась, и все классы кидают туда свои завтраки!

- Все классы?! Лиса же лопнет!

- Пока не лопнула! У неё такой аппетит – будь здоров!

- Да ты что-о-о?!

- Точно! А Зинаида Степанна – училка по зоологии – говорит, что лиса беременная!

- Лена! – поправила Ольга Николавна. – Не «училка», а учительница, и лиса не беременная, а... – она подумала и добавила, – а в положении!

- В положении, – повторила Ленка, – лисят ждёт, поэтому и ест много!

- Что же с ней будет?!

- Ничего! Завтра из зоопарка приедут, будут всякими сочками ловить и заберут обратно!

Антошка вдруг протянул с огромной завистью:

- Завтра... приедут?..

Ленка сразу поняла, что он очень хотел бы посмотреть, как будут ловить сочками, а ей только это и надо было, и она предложила:

- А давай, мы завтра отвезём тебя к школе, и ты лису увидишь!

Антошка замолчал и опустил глаза.

Ольга Николавна всё дальнейшее взяла на себя, совершенно не поняв его молчание и решив, что он раздумывает: ехать ему завтра или позже.

- Ой, – воскликнула она, – а кабинет физики для старших классов не узнать! Мы с ребятами как на экскурсию ходили! Там такое новое оборудование привезли... чудеса какие-то... Нейтроны прямо по кабинету летают, а системы сами решаются! – и она оптимистично добавила. – Вот так-то! И всё, что рассказали ребята и я, ты сможешь увидеть сам, если пойдёшь в школу!

Антошка тускло ответил:

- Я не пойду... в школу...

И сразу что-то потерялось в разговоре, Ольга Николавна ошиблась в своих подготовленных планах.

- Как?.. Нет... ты должен, Антон... Мы тебе очень удобную коляску купили.

- Я не пойду, мне не нужна... никакая коляска...

- Надо пойти. Есть такое слово «надо», потому что тебе необходимо продолжать учиться.

- Не пойду...

И почему мы с Толиком не помогли тогда Антошке и не убедили Ольгу Николавну, что ему нельзя появляться в школе на этой коляске? Неужели она не понимала, что ему будет очень неловко среди ходячих школяров, он будет стесняться и нервничать.

В тот момент Ольга Николавна поняла только одно: все её доброжелательные хлопоты были бесполезны и просто лопнули, как надувной шар. Она не сдержалась и в сердцах заметила:

- Ты... ты упрям, Антон!

Я посмотрел почему-то на букеты цветов, стоявшие на столе. Мне показалось, что множество ярких бутонов моментально померкли и потухли как... Антошкины глаза.

- Пойми, Антон, – продолжала Ольга Николавна, – сейчас, когда у тебя такая нелёгкая ситуация, тебе просто необходимо быть с ребятами в школе, заниматься с ними уроками, быть в курсе всех школьных событий! А ты...

- Уходите!!! – вдруг закричал Антошка так громко, что даже прокатилось маленькое эхо. – Все уходите!!!

Ольга Николавна перепугалась за него, всполошилась и замахала на ребят руками, показывая на дверь. Она никак не ожидала такого.

- Уходите!!! Быстрей!!! – кричал Антошка, глядя в пол.

Все стали суматошно толкаться и продвигаться к выходу. Ольга Николавна пихала ребят в спины, оглядывалась на Антошку, и глаза её будто с огромным сожалением говорили: «Это надо же, так всё нелепо получилось! Сейчас уходим! Спокойно! Спокойно!».

Мы с Толиком как два истукана стояли на месте и старались удержаться в потоке исчезающих одноклассников. Я отчётливо услышал фразы тех ребят, которые шли сюда из-под палки:

- И зачем только припёрлись сюда?!

- Я вам говорил: зря время потеряем!

Когда все ушли, я заметил, что мы с Толиком остались не одни: чуть поодаль от нас торчала мелкая и худая Анька со своей музыкальной пластинкой, упакованной в яркий бумажный конверт. Она секунду постояла, словно выжидая, закричит Антошка или нет, а затем зашагала к нему и положила пластинку на письменный стол, за которым он сидел.

- Это тебе, – пропищала она, – ты когда-то просил у меня. Держи, – и пулей выскочила за дверь.

Не поднимая глаз от пола, Антошка всё так же раздражённо крикнул:

- Я же сказал: уходите все!!!

Мы с Толиком переглянулись, пожали плечами и вышли.

Антошка поднял глаза на конверт, в котором лежала пластинка. Там красивыми, старинными, витиеватыми буквами было напечатано:

Б Е Т Х О В Е Н

Лёгкий шум за окном заставил Антошку повернуться.

Совсем близко от подвального стекла вяло шаркали по асфальту наши с Толиком ноги. Мои – в грязно-коричневых сандалиях, а его – в серых кедах с короткими рваными шнурками.

Когда ноги исчезли, перед глазами Антошки открылась в глубине двора живая картина в холодных, мрачных тонах. Около горбатого синего «Москвича» разыгрался скандал между «розовым интеллигентом» в розовой рубахе и молодым парнем в красном спортивном костюме. До предела возбуждённый парень постепенно переходил к активным наступательным действиям – размахивал кулаками и нависал над противником со всей своей ожесточённой бранью. А «розовый интеллигент» защищался мягко, неумело и терпел поражение. Парень кинулся в сторону, притащил здоровый фикус в розовом горшке и стал запихивать в широко открытый багажник. Интеллигент робко возмущался, что-то объяснял и цеплялся руками за фикус. Теперь к машине подлетела девушка в красном домашнем халате, держа в руках два розовых чемодана. Она с большой неприязнью шлёпнула чемоданы на землю и кинулась помогать парню, впопыхах ломая листья фикуса...

Дверь подвала резко открылась, и на порог ввалился Григорий. На голове была сильно мятая, словно жёваная шляпа-сомбреро, а в руке торчала метла, между прутьями которой застряли красно-желтые осенние листья. Синяки на лице уже давно поубавили «красоту и блеск», однако Григорий поглаживал рукой всё ещё больной бок. С явным нетерпением он сразу спросил:

- Что... выгнал? – и замолчал, ждал только одного: подтверждения.

- Да, – ответил Антошка.

- И правильно сделал, – Григорий поставил метлу в угол и злорадно хмыкнул, кивнув на цветы. – Ишь ты, сколько мусора притащили... вместе со своей жалостью! Не горюй, Антоха! Не помрём! Проживём!

Он сорвал шляпу с головы, швырнул на стул и снова вышел из подвала, держась за бок.

- Щас вернусь, Антоха! – и тут же коротко простонал. – Ой, ё моё!

Антошка посмотрел в окно.

Около «Москвича» уже никого не было. Рядом с открытым багажником стоял на земле несчастный фикус в розовом горшке, и валялись два розовых чемодана...

Григорий действительно вернулся быстро, и сразу наполнил подвал громогласным восторгом:

- Давай сюда! Во-о-о! Проходи! Выпьем, поговорим!.. Ой, ё моё!

Толкая перед собой интеллигента за плечи, он буквально впихнул его.

«Розовый интеллигент» смущался и разводил руками:

- Спасибо, но... неудобно как-то, Григорий Василич, неудобно...

- Неудобно знаешь что делать?!

- Не знаю... право не знаю... – волновался гость.

- Неудобно водку «таком» закусывать!

- Но мы же не будем «так»... Давайте я схожу и куплю закуску...

- Ты мне брось! Пригласил кто? Я! Значит, у меня всё есть! – и снова подпихнул гостя в спину, а сам опять простонал. – Ой, ё моё!

«Розовый интеллигент» спустился по ступенькам и вдруг заметил море цветов на круглом столе и Антошку около окна.

- Ай-яй-яй!– хлопнул интеллигент в ладоши, очарованно глядя на многоцветье бутонов. – Какое чудо! Это же прелесть! – и очень тепло улыбнулся Антошке, приветливо поздоровался. – Здравствуй!

- Здрасьте...

- Откуда же столько солнца, свежести, радости и вечной красоты?! – спросил Антошку интеллигент и робко подошел к цветочному столу.

Вместо Антошки ответил Григорий и рванул из кастрюли букет:

- От верблюда! Я щас всю эту дребедень выкину, к чертям собачим!

Антошка промолчал, опустив глаза.

- Оставьте! – вступился интеллигент за вечную красоту. – Разве можно? Вы только посмотрите: это же сказочная поляна! – он смело взял из рук Григория букет тюльпанов и осторожно опустил обратно в кастрюлю. – Позвольте мне сделать именно так... на правах вашего гостя!

- Чего-о?! – Григорий посмотрел на цветы, посмеялся и протянул иронично. – Поляна?! Едрить твою!.. Чёрт с ними, пусть пока стоят ради гостя! Мы щас с тобой выпьем на этой поляне!

Антошка поднял глаза и увидел лицо интеллигента, тот снова спросил:

- А всё же, откуда столько красоты?

- «Откуда-откуда»! Весь класс к нему приходил, вот откуда! – опять ответил Григорий, – и вдруг строго поглядел на гостя. – Будешь много спрашивать, водка в горло не полезет!

- А может... при мальчике не будем, Григорий Василич?

- А ты думаешь, что мальчик никогда не видел, как взрослые водку хлещут?! Садись! – и показал на стул.

«Розовый интеллигент» аккуратно примостился к столу и выжидающе смотрел на Антошку, словно хотел услышать какие-то слова от него.

Антошка молчал, тоже смотрел на гостя, на его розовую рубаху с большущими карманами на груди.

Григорий притащил бутылку водки, держа её подмышкой, а в больших и широких ладонях – закуску и стаканы. Он хлопотал с огромным удовольствием, предчувствуя близкую выпивку: опустил на стол водку со стаканами, поставил тарелку с картошкой и маслянистыми кильками, разложил газету с чёрным хлебом и репчатым луком.

- Ну, что?! Начнём на цветочной поляне?! – он хотел сорвать крышку с бутылки, но остановился и зарычал на гостя. – И что ты всё пялишься на Антоху?! А?! Я щас принесу его за стол, чтоб ты не ёрзал!

- Не надо! – поднял руки интеллигент, – Не надо сюда приносить!

- Тогда сиди и в стакан смотри! Детей что ли не видел?!

Интеллигент ответил, глядя на стакан:

- Видел... но у него такие грустные глаза...

- Зато у тебя восторженно-весёлые, цветами любуешься как телёнок на пастбище. – Григорий захохотал и тут же схватился за бока. – Ой, ё моё!

- У вас спина? – осторожно спросил интеллигент. – Вы всё время...

- У меня душа! – оборвал Григорий, сел за стол, цапнул бутылку, сорвал с неё крышку, налил по стаканам и поднял один из них. – Ну, давай-ка жахнем... дворовый ты наш! Я к тому, что живём в одном дворе и в одном доме, а вот поговорить никак не приходилось! Ты, по-моему, с пятого этажа третьего подъезда?!

- Оттуда, - ответил интеллигент, взял стакан кончиками пальцев, приподнял до уровня глаз и совершенно случайно заметил сквозь стеклянную поверхность и чистоту жидкости искажённое отражение Григория, сидящего напротив: круглые глаза-бусинки, большой, вытянутый нос с огромными ноздрями, толстые и плотоядные губы.

- За наш двор! За наш дом! За нас с тобой! – прохрипело страшное отражение и звякнуло стеклянной гранью по стакану интеллигента.

Григорий одним махом выпил, занюхал черняшкой и крякнул.

- Вы так хорошо сказали... - оценил «розовый интеллигент», всё ещё держа стакан. – За наш двор и за наш дом! Здорово!

- А за нас с тобой нездорово?! Ты мне брось!

- Это тоже здорово! Но хотелось бы за всех-всех-всех нас! – и гость свободной рукой обрисовал в пространстве большой круг.

- Ты что же, интеллигент розовый, к этим всем причисляешь и своих паразитов, которые тебя из дома сейчас выгоняли?! – удивился Григорий.

- Но я же... я...

- «Я-я»!.. Ты давай-ка выпей за нас, а про всех мы потом потолкуем!

- Хорошо-хорошо... сейчас... – он затаил дыханье и глотками стал постепенно опустошать стакан.

Лицо Григория перекосило, и он прищурился.

«Розовый интеллигент» выпил, начал часто – словно рыба – открывать рот, нагонять туда воздух трепещущей рукой, а потом вдруг нагнулся к пахучей белой розе и принялся втягивать носом цветочный аромат.

Антошка с интересом наблюдал за гостем и даже потянулся вперёд.

- Ну и чудак же ты! – засмеялся Григорий. – Шмель ты наш розовый! Брось ты этот гербарий, едрить твою! Возьми черняшку, нюхай! – и сунул ему кусок чёрного хлеба.

Интеллигент схватил и жадно стал занюхивать.

- Водку ты пить не умеешь! Закусываешь чёрти чем! – осуждал Григорий. – Постоять за себя не можешь, как я лишний раз сегодня убедился! Тебя же такого твои сопливые паразиты в два счёта выпердят!

Интеллигент с трудом возмутился:

- Григорий Василич... зачем же так... при ребёнке...

- А чего ребёнок?! Ты думаешь, что ребёнок не видел в окно, как взрослого дядю две сопли топтали?!

- Я не про это... Я про ваше ужасное слово «выпер»...

- Да брось ты свои интеллигентские штучки! Чем крепче слово, тем полезней! – и двинул к нему тарелку. – А ну, бери кильку с картошкой!

- Беру-беру! – подчинился гость и кончиками пальцев выловил за хвост маслянистую рыбку. – Уже взял, – и для спокойствия хозяина даже показал. – Во!

- Теперь кидай в пасть и хряпай! – Григорий для примера ухватил толстую кильку и смачно заработал челюстями.

- А можно я выберу косточки?.. – спросил интеллигент, он заметно пьянел.

- А-а, чёрт с тобой! – махнул Григорий. – Выбирай, жуй, плюй, чего хошь делай... только закусывай по-мужицки, а не цветочной пыльцой!

Интеллигент кивнул в знак согласия, надкусил кильку и аккуратно сплюнул косточку в ладонь.

- Вот ответь мне опять же по-мужицки: до каких пор твои сопливые будут тебя жрать поедом?! – Григорий тоже косел.

- Жрут поедом, жрут... – сказал гость, увлёкаясь килькой, – да...

- Ты мне не поддакивай, интеллигент розовый! Я не знаю, что там у вас происходит, но они уничтожают тебя на глазах у всех! Долго ты будешь позволять издеваться?! – он обернулся к Антошке и объяснил ему. – Как ни выйду во двор, Антоха, там одно и то же!

Антошка, казалось, внимательно смотрел на Григория.

- Вы же, Григорий Василич, тоже позволяете над собой издеваться, – очень смело заметил интеллигент, потому что пьянел не на шутку.

- Это как?.. – не понял Григорий.

- А так. Который раз вы летаете с крыши, а комнату вам всё не дают.

- Чего?! – Григорий округлил глаза и упёрся руками о стол, словно хотел встать. – Ну, шмель цветочно-розовый, ты и сравнил палец с жо...

- Григорий Василич!..

- Что «Григорий Василич»?! Я действую в отличие от других! Ты понимаешь, действую, а не фикусы ломаю в багажниках! И мой очередной полёт, который будет совсем уже скоро, окончательно приблизит к нам, – он показал на себя и Антошку, – эту самую долгожданную комнату, и мы получим её!.. А вот ты-то что делаешь?!

- Сопротивляюсь...

Григорий снова повернулся к Антошке и пояснил ему иронично:

- Он сопротивляется! Его топчут, как тряпку, а тряпка сопротивляется!

- Я не тряпка, – ответил интеллигент и помахал пальцем. – Был бы тряпкой, давно бы согласился на эту коммуналку.

- Что за коммуналка? Почему не знаю? – грозно спросил Григорий.

- Четыре такусеньких метра в коммунальной квартире, – показал руками интеллигент, – вот такусеньких... Там проживал муж моей дочери, там и развернуться-то негде, а меня туда хотят...

- Вот паразиты, – подхватил Григорий. – Убирайся, мол, папаша в конуру собачью! И где ж она такая?

- Далеко, просто невыносимо далеко, где-то загородом, в каком-то заброшенном рабочем посёлке...

- Да-а-а! Мордой в грязь? В навоз рабочего посёлка? Нюхай, папаша!

- Но я же не могу там, Григорий Василич, – с трепетным откровением продолжал гость. – Я не хочу туда, я настолько люблю наш двор, наш дом и так привык ко всему нашему...

- Молодец! Так держать! – проревел Григорий. – Только не заплачь, я прошу тебя, будь мужиком! Ненавижу это сентиментальное, слезливое болото! Если ещё раз услышу твой дрогнувший голос – выгоню!

- Он у меня по натуре такой...

- Меняй натуру! – напористо поучал Григорий. – Слушай сюда! Сегодня же подходишь к ним и громким, уверенным голосом ставишь их на место: «Я никуда не поеду! Тут я прожил всю жизнь и тут я остаюсь до конца своих дней! Убирайтесь сами в свой вонючий рабочий посёлок!» Вот так и заорать надо! Если ты этого не сделаешь, я тебя возненавижу! Понял?!

Интеллигент тяжело проглотил слюну, и очень неопределённо кивнул:

- Понял... Только страшновато... не получится, наверное... Вы-то сильный такой, в прошлом десантник...

- Учись! Если «страшновато», следующий раз со мной на крышу полезешь! – Григорий схватил бутылку, налил гостю и себе.

- Какая крыша?! Боже, упаси! – воскликнул розовый интеллигент на полном серьёзе. – Я же высоты боюсь!

- Так здесь же не высота, здесь будешь на полу стоять, смотреть в их сопливые хари и внушительно орать, – и Григорий взял стакан. – Ну, действуй, раз нет у тебя с ними никаких... этих... взаимопониманий!

- Да-да. Нет у меня с ними, я бы сказал, единого оркестра.

- Чего-о? – не понял Григорий и склонил голову на бок.

- Стройного оркестра. Оркестр – это и есть взаимопонимание друг друга, когда все связаны вместе, иначе какой же это оркестр, если один в лес, а другой по дрова. Я образно... – и он поднял стакан.

- Ты что композитор?

- Дирижёр во Дворце культуры.

- А ты глубоко сказал, в корень! Я твой образ даже очень понял, – и Григорий звякнул стаканами. – Антоха, ты-то понял дирижёра?

Антошка, с интересом наблюдавший за беседой, охотно ответил:

- Понял: оркестр мыслей человеческих.

Повисла пауза. Оба взрослых молча глазели на него.

Сверкая от безумной гордости, Григорий первый нарушил тишину, показал на Антошку пальцем и многозначительно спросил гостя:

- Слыхал?! Каково?! Нет, ты слыхал?!

Очарованный интеллигент тихо протянул:

- Анто-о-ша, ты же очень точно подметил. Действительно оркестр мыслей человеческих. Ай-яй-яй, в тебе есть прекрасные задатки...

- А ты думал! – высоко поднял голову Григорий. – У него ого-го задатки! – и одним махом выпил водку.

Интеллигент никак не мог оторвать глаз от Антошки. Даже когда делал маленькие глотки жгучего напитка, когда ставил на стол стакан, когда сильно морщился, когда занюхивал черняшкой – он всё равно глядел и глядел на него.

- Я поражен! – с пьяненьким восхищением проговорил он. – В таком возрасте так понимать суть вещей... – и вдруг спросил. – Простите, а почему Антоша дома, не с ребятами? С ним что-то опять случилось? Он должен быть там, должен делиться с ребятами своими мыслями, разбрасывать эти мысли, они прекрасны, у него явные способности! Не зря же он сидел именно с пластинкой Бетховена, когда я сюда вошёл! Постойте... – интеллигент что-то вспомнил и добавил, – я же видел Антошу неделю назад во дворе, он бегал! Бегал! С ним что-то опять?!

Григорий стукнул кулаком по столу:

- Ты сейчас так кучеряво говорил, дирижёр, так кучеряво, а потом взял и соврал! Как же неделю назад ты мог видеть Антоху во дворе?! Чего ты врёшь?! Сказал бы – недели три!

- Может и три, но видел: бегал же!

- Он у меня то бегает, то сляжет, то бегает, то сляжет, даже врачи удивляются! Я к этому давно привык, когда ещё из детдома его забирал!

Интеллигент осторожно прервал:

- Не надо, Григорий Василич... Меня Анфиса Михална уже давно посвятила в эту историю детдома... пожалуйста, не будем сейчас...

- Анфиска?! Она не соврёт!

- Нет-нет, что вы... до мельчайших подробностей, поэтому не надо... – в глазах интеллигента было беспокойство за Антошку.

Григорий пьянел, и остановить его было трудно:

- А говорила Анфиска про стерву-мамашу, которая тайком приходила к детдому и наблюдала из-за угла: ходит он или нет?!

- Конечно, говорила. Я всё знаю, я же совсем о другом спросил...

- Ни черта ты не знаешь! Ты не знаешь, интеллигент, что я в этом детдоме во всех лицах работал: и хозяйственник, и дворник, и столяр, и плотник, и слесарь! Всё на мне держалось – ответственный человек был, в прошлом фронтовик! И репутация была хорошая, и деньги хорошие! Всю бумажную волокиту быстро оформил с помощью нашей замечательной директрисы и все инстанции прошёл! Вот так, кому нипопадя пацанёнка не отдали бы! – и Григорий показал ему фигу.

- Я вижу... Я всё-таки о другом: если с Антошей что-то опять, значит серьёзно лечить надо! – и возбуждённый гость предложил сразу и очень просто. – Да Бог с ними, с этими врачами, пусть они удивляются! А мы давайте отправим Антошку на юг, к Чёрному морю! В морской воде богатейшие целебные свойства: соли, йод, другие минералы! Он будет каждый день купаться, принимать эти ванны и непременно вылечится!

Григорий цапнул кильку с картошкой, одним коротким движением закинул в рот и спросил, быстро работая челюстями:

- На какие шиши ты отправишь?!

- Деньги? Найдём деньги, иначе нам грош цена, – голос интеллигента дрогнул и даже задребезжал. – Мы пойдём и соберём деньги по всему нашему дому, по всему двору, – с какой-то сказочной верой продолжал он. – Господи, неужели не помогут? Пойдём в другие дворы, я лично сам буду стучаться в каждую дверь и слёзно просить, слёзно просить!

Антошка неотступно и внимательно глядел на интеллигента.

А Григорий сначала тупо смотрел на него, а потом стал свирепеть и нервно крутить бутылку в руке, ему явно что-то не нравилось.

- Я знаю, что мир не без добрых людей, Григорий Василич! Не все же бросают своих новорождённых детей и выгоняют своих отцов из дома! Есть же души добрые, светлые, чистые, любящие, которые готовы понять и пригреть всем своим горячим сердцем! Господи, я верю в это!

Григорий резко вылил остатки водки в свой стакан, угрожающе облапил бутылку, словно гранату и тихо, страшно процедил сквозь зубы:

- Ты ещё заплачь, мокрица... Я предупреждал тебя: не люблю этого, выгоню... Что ты опять болото развёл и болтаешь?.. Какие добрые, чистые, светлые души тебе дадут свои деньги, дурья твоя башка?.. Кому ты нужен?.. Я не хочу твоего вранья и нытья... – и Григорий вдруг громко заорал, взяв с места в карьер. – А ну-ка встал! Пошёл во-о-он! Во-о-он!

Интеллигент перепугался, шарахнулся в сторону и чуть не свалился со стула. Он еле удержался, вскочил и начал пятиться задом к двери, его губы часто и смешно шлёпали.

- Во-о-он! – повторил Григорий.

От этого вопля гостя будто сдуло с места, и он вылетел за дверь.

А Григорий размахнулся и швырнул пустую бутылку ему во след. Она грохнула и раскололась о дверной косяк. И казалось, что осколки падали очень медленно – прозрачные, светлые, точно дождь слёз.

- Ты обалдел?! – вырвалось у Антошки, и он упёрся руками, словно хотел встать. – Зачем выгнал?!

- Ты ведь тоже своих выгнал, – ревел Григорий.

- Было за что, а он – добрый!

- Он не добрый, а добренький, так себе – пирог ни с чем! Вот такие и разводят вокруг нас дожди и болота, такие вот слизняки и мокрицы! А надо действовать, действовать, действовать! – и выпил остатки водки.

Григорий метнулся к рукомойнику, резко открыл кран, и струя воды сильно забарабанила по металлической раковине. Он смело сунул голову и начал мочить её, громко фыркая и раскидывая брызги по сторонам.

Закончив водную процедуру, Григорий вылез из-под струи, повернул вентиль крана, тряхнул головой и мокрый, облизанный зашагал уверенной поступью к выходу, прихватив метлу.

Ржавый длинноносый кран, не до конца закрытый, пропускал воду, она капала и нудно стучала.

дальше >>


Страница  1     2     3