Егору Летову посвящается...

Колесо - литературный журнал
Поэзия

 

 

Перунова Ирина

 

Перунова Ирина Юрьевна родилась в 1966 году в Воркуте. Окончила Литературный институт им. Горького. Публиковалась в журналах «Юность», «Новая юность», «Новая Россия» и других. Принята в Союз российских писателей в 1999 году.

 


                      *  *  *

В том городе, воркующем снегами,

где солнце и луна восходят в полдень

и смотрят друг на друга не мигая

так пристально, безмолвно и протяжно,

что сердце воробьём пищит и бьётся

на перекрёстке взглядов этих тяжких,

в том городе я родилась счастливой.

 

Тогда и Там под ветром неизбежным

слова роняли будние одежды,

и каждое пустяшное «Привет!»

звучало мне как «Будь благословенна!»

Ты не одна в заснеженной вселенной –

вот кто-то говорит тебе «Привет».

 

А в школе двухэтажной шли уроки,

дробились дроби, извлекались корни,

и чем-то белым на доске вели:

«Плюс, минус бесконечность – малым

возможно пренебречь».

 

Там праздник понедельника являл нам

родителей пугливое собранье

и педсовета праведную скорбь.

Торжественные, сильные минуты!

Как хочется вам руки целовать!

 

Ах, Софьюшка Васильевна, зачем

на Вас такие жалобные туфли

и платьице в каких-то огурцах?

Зачем Вы не умеете летать,

Ответьте наконец-то Катерине!

И Вы, навек простуженный в боях,

Егор Андреевич, скажите, для чего

над розовою маковкою Вашей

гербарий-герб колосьями блистает

и молотом отпугивает птах,

а Вы острить пытаетесь надменно?

 

Простите нас и отпустите вон

белым-бело по городу бродяжить,

стихами заборматывая снег,

и льстить – о лебедиво! – льстить друг другу,

в объятия подскальзываясь хрустко.

 

В том городе меж будущим и прошлым

царило Здесь, Сейчас, Сию Минуту –

пасть на колени и за всё простить,

как если бы единственно возможный

родимый кто-то, но ушедший в землю,

успевший стать легендой и молитвой,

вдруг возвратился – так любить друг друга.

Пасть на колени и за всё простить.

 

 

                  *  *  *

                     1

Эта спесь золотая сиротства

завтра вороном-змеем взовьётся.

Этой знойною тропкой изыска

будут волки кромешные рыскать.

Искогтят твоё сердце, источат,

и нечаянно выдохнешь: «Отче…»

 

 

                     2

Ещё я буду сиротеть

под древний треск камней и молний,

а он уже умеет петь

тем сокровенней, чем безмолвней.

 

Ещё несросшиеся сны

мою пытают непоходку,

а он уже со дна весны

подъял затопленную лодку.

 

И не прощается со мной,

но сердцем дальний берег помня,

Он правит жизнь свою домой:

чем безоглядней – тем сыновней.

 

 

                      *  *  *

Лишь воздух-пасынок и девочка-вода

да приживалка махонькая осень

неволят сердце биться иногда,

как вспоможенья у глухого просят.

 

Ты помнишь песню про шумел камыш ?

Кто не шумел, мой ангел, кто не гнулся?

Зачем сегодня, каменный, молчишь

и в первый снег с утра переобулся?

 

Дверь-облако дрожит от сквозняка,

просторен дом над камышовой рощей,

а всё за лист цепляется строка,

как будто мне не жить под кровлей общей.

 

 

         ПЕРСОНАЖ

Ангел пел, а может, хор.

Восемнадцать лет с тех пор,

а ведь помню, помню… Вор,

обобрал себя до нитки

и завидую улитке:

хорошо в траве ползти,

на себе свой дом везти

до - калитки, за - калитку,

закалила жизнь улитку.

Кто бы выстрелом в упор

убаюкал мой позор –

все бы дело! Сам хотел,

да не вышло – Ангел пел.

 

 

           *  *  *

А сказали бы ему:

плохо в мире одному,

хочешь, вместе будем жить,

полно душу ворошить –

эту нищую суму,

я ее не отниму.

Но подашь ее однажды

в руки Богу самому –

может, Он в суме пустой

и отыщет золотой.

 

 

                  *  *  *

                                             Дочери

Маша, ты видела смерть Фаэтона

в спичке, слетающей искрой с балкона,

все удивлялась: “Ну как вам не жалко

маленькой спички, ведь есть зажигалка!”

 

Дружно дрожали, намокнув, реснички

И дорожали в руке моей спички.

 

Я ли обижу тебя, дорогая?

Скажешь однажды: “Пускай, догорая,

жизнь пролетает высоким пунктиром

в этом ли мире, над этим ли миром –

лишь бы не местный мирок-коробок!”

Тихо и просто скользнёшь за порог.

 

Вот на какой себя мысли ловлю:

кажется, я тебя благословлю.

 

 

      ШАХМАТЫ НА ОСТРОВЕ КИЙ

У стены монастырской, у древних камней

двое шахматных грифоподобных коней,

что три века бредут к водопою,

нас в лицо не узнали с тобою.

 

Уводила волна в горизонт валуны,

холодила прозрачные сны.

 

Словно детство вернулось и поздно играть.

На размеченном поле точеная рать

замерла до последней побудки,

да и нам не дождаться попутки.

 

Ночь бела одуванчиков первым пушком.

Вот и вечность. Пройдемся пешком.

 

 

            *  *  *

Гонима ли, ведома,

за сорок лет и зим

ты никакого дома

не назвала своим.

 

И в комнате, в которой

случилось умирать,

просила только шторы

с высоких окон снять,

 

звезды весенней зыбкой

благословляя луч,

с такою же улыбкой,

как возвращают ключ.

 

 

НАПУТСТВИЕ РЕКТОРА

Ни турусов, ни колес,

ни шипов, ни свежих роз –

напрямик, без подтасовки,

к полной гибели всерьез

не попавшей в кадр массовки.

 

Ни цветаевских перстней,

ни ахматовской вам шали,

ни расстрелянных мужей,

а поэзия – Бог с ней:

вас в нее не приглашали.

 

 

             *  *  *

Ледяное полотенце

положили мне на сердце.

Не затем, что есть кому

не пускать меня во тьму,

а затем, что у беды

много ледяной воды:

намочить, да выжать,

не почить – так выжить.




 

 

 

Колесо - литературный журнал