* * *
В том городе, воркующем снегами,
где солнце и луна восходят в полдень
и смотрят друг на друга не мигая
так пристально, безмолвно и протяжно,
что сердце воробьём пищит и бьётся
на перекрёстке взглядов этих тяжких,
в том городе я родилась счастливой.
Тогда и Там под ветром неизбежным
слова роняли будние одежды,
и каждое пустяшное «Привет!»
звучало мне как «Будь благословенна!»
Ты не одна в заснеженной вселенной –
вот кто-то говорит тебе «Привет».
А в школе двухэтажной шли уроки,
дробились дроби, извлекались корни,
и чем-то белым на доске вели:
«Плюс, минус бесконечность – малым
возможно пренебречь».
Там праздник понедельника являл нам
родителей пугливое собранье
и педсовета праведную скорбь.
Торжественные, сильные минуты!
Как хочется вам руки целовать!
Ах, Софьюшка Васильевна, зачем
на Вас такие жалобные туфли
и платьице в каких-то огурцах?
Зачем Вы не умеете летать,
Ответьте наконец-то Катерине!
И Вы, навек простуженный в боях,
Егор Андреевич, скажите, для чего
над розовою маковкою Вашей
гербарий-герб колосьями блистает
и молотом отпугивает птах,
а Вы острить пытаетесь надменно?
Простите нас и отпустите вон
белым-бело по городу бродяжить,
стихами заборматывая снег,
и льстить – о лебедиво! – льстить друг другу,
в объятия подскальзываясь хрустко.
В том городе меж будущим и прошлым
царило Здесь, Сейчас, Сию Минуту –
пасть на колени и за всё простить,
как если бы единственно возможный
родимый кто-то, но ушедший в землю,
успевший стать легендой и молитвой,
вдруг возвратился – так любить друг друга.
Пасть на колени и за всё простить.
* * *
1
Эта спесь золотая сиротства
завтра вороном-змеем взовьётся.
Этой знойною тропкой изыска
будут волки кромешные рыскать.
Искогтят твоё сердце, источат,
и нечаянно выдохнешь: «Отче…»
2
Ещё я буду сиротеть
под древний треск камней и молний,
а он уже умеет петь
тем сокровенней, чем безмолвней.
Ещё несросшиеся сны
мою пытают непоходку,
а он уже со дна весны
подъял затопленную лодку.
И не прощается со мной,
но сердцем дальний берег помня,
Он правит жизнь свою домой:
чем безоглядней – тем сыновней.
* * *
Лишь воздух-пасынок и девочка-вода
да приживалка махонькая осень
неволят сердце биться иногда,
как вспоможенья у глухого просят.
Ты помнишь песню про шумел камыш ?
Кто не шумел, мой ангел, кто не гнулся?
Зачем сегодня, каменный, молчишь
и в первый снег с утра переобулся?
Дверь-облако дрожит от сквозняка,
просторен дом над камышовой рощей,
а всё за лист цепляется строка,
как будто мне не жить под кровлей общей.
ПЕРСОНАЖ
Ангел пел, а может, хор.
Восемнадцать лет с тех пор,
а ведь помню, помню… Вор,
обобрал себя до нитки
и завидую улитке:
хорошо в траве ползти,
на себе свой дом везти
до - калитки, за - калитку,
закалила жизнь улитку.
Кто бы выстрелом в упор
убаюкал мой позор –
все бы дело! Сам хотел,
да не вышло – Ангел пел.
* * *
А сказали бы ему:
плохо в мире одному,
хочешь, вместе будем жить,
полно душу ворошить –
эту нищую суму,
я ее не отниму.
Но подашь ее однажды
в руки Богу самому –
может, Он в суме пустой
и отыщет золотой.
* * *
Дочери
Маша, ты видела смерть Фаэтона
в спичке, слетающей искрой с балкона,
все удивлялась: “Ну как вам не жалко
маленькой спички, ведь есть зажигалка!”
Дружно дрожали, намокнув, реснички
И дорожали в руке моей спички.
Я ли обижу тебя, дорогая?
Скажешь однажды: “Пускай, догорая,
жизнь пролетает высоким пунктиром
в этом ли мире, над этим ли миром –
лишь бы не местный мирок-коробок!”
Тихо и просто скользнёшь за порог.
Вот на какой себя мысли ловлю:
кажется, я тебя благословлю.
ШАХМАТЫ НА ОСТРОВЕ КИЙ
У стены монастырской, у древних камней
двое шахматных грифоподобных коней,
что три века бредут к водопою,
нас в лицо не узнали с тобою.
Уводила волна в горизонт валуны,
холодила прозрачные сны.
Словно детство вернулось и поздно играть.
На размеченном поле точеная рать
замерла до последней побудки,
да и нам не дождаться попутки.
Ночь бела одуванчиков первым пушком.
Вот и вечность. Пройдемся пешком.
* * *
Гонима ли, ведома,
за сорок лет и зим
ты никакого дома
не назвала своим.
И в комнате, в которой
случилось умирать,
просила только шторы
с высоких окон снять,
звезды весенней зыбкой
благословляя луч,
с такою же улыбкой,
как возвращают ключ.
НАПУТСТВИЕ РЕКТОРА
Ни турусов, ни колес,
ни шипов, ни свежих роз –
напрямик, без подтасовки,
к полной гибели всерьез
не попавшей в кадр массовки.
Ни цветаевских перстней,
ни ахматовской вам шали,
ни расстрелянных мужей,
а поэзия – Бог с ней:
вас в нее не приглашали.
* * *
Ледяное полотенце
положили мне на сердце.
Не затем, что есть кому
не пускать меня во тьму,
а затем, что у беды
много ледяной воды:
намочить, да выжать,
не почить – так выжить.
