Егору Летову посвящается...

Колесо - литературный журнал
Настольная книга

 

 

«Они летят безумной, легкой стаей
В пределы рая иль в пределы ада…»

(о стихах Владимира Смоленского)

Владимир Смоленсий

Речь пойдет о русском поэте, чей литературный путь от начала и до конца прошел вдалеке от России. Собственно, разлука с Родиной, потеря дома и близких, пережитое в ранней юности чувство страшной катастрофы, — определили неповторимый поэтический облик Владимира Смоленского.

Слова, послужившие заглавием этой статьи, взяты из позднего короткого стихотворения, в котором поэт в нескольких строчках набрасывает очертания прожитой жизни и характерные черты своего творчества:

 

Я никогда не пережил победы,

Все только пораженья, пораженья...

Все только горечь, горечь, беды, беды,

Сны, ритмы, рифмы, головокруженья...

 

Они летят безумной, легкой стаей

В пределы рая иль в пределы ада,

Они летят, страдая и мечтая,

И ничего им на земле не надо.

 

Владимир Алексеевич Смоленский родился в 1901 году на Дону, в дворянской семье. Его отец - казачий, а затем жандармский офицер — в начале Гражданской войны был расстрелян красными на глазах сына. В 1919-1920 годах Вл. Смоленский воевал в составе Добровольческой армии, с остатками которой эвакуировался из Крыма. С 1925 года жил во Франции. Работал бухгалтером. В творчестве был особенно близок к Владиславу Ходасевичу, который высоко ценил его поэзию. Издал три сборника стихов (1931,1938,1957). Еще один сборник вышел в 1963 году, уже после смерти поэта. Смоленский умер в 1961 году в Париже. В последние годы его стихи (некоторые из них положены на музыку и стали песнями) приобретают все большую известность в России.

Чувство, которое оставляют стихи Смоленского, — совсем не то, что принято называть эстетическим наслаждением. Поэт не богат художественно-изобразительными средствами; его рифмы совершенно обычны, даже простоваты, образы не отличаются яркостью и новизной. Возможно, у кого-то из читателей некоторые его строки способны, особенно сначала, вызвать резкое отторжение. Но они никого не оставят равнодушным.

Пережитые поэтом в юности трагические события определили главную линию его творчества: человек перед лицом смерти. В его мироощущении неразрывны друг от друга: жажда красоты в жизни — и болезненно-острое чувство призрачности всякого земного счастья; сознание высокого достоинства человека — и страшный опыт человеческого злодейства. Эти, что называется, вечные темы раскрываются с предельной искренностью, с какой только и можно писать о них в наш век.

Если поискать в стихах Смоленского слова, которые можно было бы рассматривать как некий лейтмотив или девиз его творчества, — поиск не будет долгим и трудным. Этот девиз просто лежит на поверхности, его обнаружит любой внимательный читатель. «Смерти — нет». Эти слова поэт многократно повторяет из стихотворения в стихотворение, из года в год, как заклинание, могущее отогнать ужас смерти, ненависть к ней, охватывающий все существо поэта протест против нее. Но вокруг этих слов в его душе в течение всей его жизни идет непрекращающаяся, изнурительная война между верой в Воскресение - и ее мрачным отрицанием, любовью и покорностью к Богу — и отчаянным бунтом.

Срывая со смерти все романтические или сентиментальные покровы, встречая ее в предельной обнаженности, отвратительности, поэт переживает ее напряжением всех своих душевных и физических чувств, и заставляет вместе с собою переживать читателя. Теряя одного за другим близких и любимых людей, в самые тяжелые свои часы, он восходит из самой глубины ужаса и боли — к прозрению таинства Воскресения.

 

...Ряд кроватей, страшный запах морга,

Сумрак, что затмил твою зарю...

Я сквозь слезы горя и восторга

На тебя нездешнюю смотрю.

 

(...) Несомненно — смертное томленье,

Слабым криком искаженный рот

Были лишь началом воскресенья,

К вечности тяжелый перелет.

 

Вот крылами прорастают плечи

Пол больничной серой простыней...

Дай тебя я перед вечной встречей

В лобик поцелую ледяной.

 

(...) Всем нам нет прощенья, нет возврата —

Но тобой мы будем прощены.

                                         (Памяти Нины, 1942)

 

В душе поэта никогда, ни при каких испытаниях, не находится места холодному безбожию рационалистов, она никогда не отрекается от Христа в угоду каким-то другим идеалам, но, вместе с собственной болью, сверхчувствительно слыша боль, гнев и отчаяние целого мира, миллионов других человеческих душ, какой-то своей частью она доходит до отчаянного, безумного вызова Богу.

 

Здесь Бога нет. Он где-то там,

Он где-то — иль нигде — над нами,

Не поднимайте ж к небесам

Глаза, сожженные слезами.

 

Примите тлен и нищету

Земли и, вместе с ней сгорая,

Все разлюбив, все понимая,

Клонитесь молча в темноту.

           («Земная жизнь — коротких лет...», 1930-е гг.)

 

И при этом, даже в самых своих «богоборческих» стихах поэт говорит с Богом как с Тем, ближе и роднее Которого у него никого нет. Он твердо знает, что будет услышан.

 

(...) Отстрадал ты все свои страданья

И глаза бессонные проплакал,

Голос твой, угрозы и рыданья

До Престола донеслись из мрака.

 

— слышит поэт голос посланного к нему с небес ангела. —

 

(...) Я пришел, склонись в мои объятья,

К сердцу моему прильни главою —

Человек и Ангел вечно братья,

Есть один у нас Отец с тобою.

                 (Ангел смерти, 1940-50-е гг.)

 

Но на пути к очищению, к примирению с Богом и бытием перед поэтом лежит препятствие еще более значительное, чем безмерные бедствия войн, людская злоба и нищета. Это — земная любовь, которая у Смоленского тоже несет на себе явственную печать смерти:

 

(...) Здесь нет надежды. Здесь любовь —

Напоминание о смерти.

                («Земная жизнь — коротких лет...»)

 

Но вот как эта страсть захватывает и увлекает поэта, доводя до порывов дерзкого отвержения Божественной воли:

 

(...) Я вижу, никнет под Твоей пятой

Мой золотой цветок, моя любовь живая.

 

(...) И там, в Твоем аду, и здесь, с Тобой в борьбе,

За все спасенье и за все блаженство,

Вот эту страсть, вот это совершенство

Моей любви не уступлю Тебе.

                       (Таисии Смоленской — VI, 1940-е гг.)

 

Судьба поэта сложилась так, что он познал семейное счастье и тихую светлую радость любви в последнее двадцатилетие своей жизни. Но уже готовилось ему и последнее земное испытание — долгая мучительная болезнь (рак горла), сведшая его в могилу. Ожидание близкой разлуки с горячо любимой женой делало предсмертную борьбу не выносимо, страшно тяжелой.

Поздняя любовь Смоленского имела некую особенность, очень важную для всего его мироощущения, на которой надо остановиться. Подойти к ней нам придется несколько издалека.

Даже в рамках этой краткой заметки рассказ о творчестве Смоленского будет совершенно недостаточным, если не сказать еще об одной его большой теме. Любовь к навсегда покинутой России была незаживающей раной его души. Из этой неутолимой боли родились на свет многие пронзительные строки. Если любовь и смерть поэт осмысливал в течение всей жизни, и их восприятие изменялось с годами, то разлуку с родной землей он пережил еще юношей, при самых трагических обстоятельствах. По-юношески острое чувство растоптанного счастья, ненависть и негодование вскипают в душе поэта каждый раз, когда он касается этой темы, — вплоть до самых последних его стихов. Поэтому, являясь сильнейшим источником поэтического вдохновения, смешанное чувство любви и ненависти было для поэта еще одним тяжелым искушением, постоянной душевной бранью.

В состоянии этой внутренней муки, вероятно осенью или зимой 1941 года он писал:

 

(...) Как же мне теперь с тобою быть,

С горькою моей к тебе любовью?

Вновь земля твоя набухла кровью,

Ран не счесть и горя не избыть.

 

(...) Мне тебя не жаль — гори, гори,

Задыхайся в черных клубах дыма —

Знаю я, что ты неопалима,

Мать моя, любовь моя — умри!

 

Нет пощады, падай до конца,

Чтобы встать, уже весь мир жалея,

Чтобы в мире не было светлее

Твоего небесного лица!

             («Ты в крови —а мне тебя не жаль...»)

 

Но война кончилась совсем иначе, чем ожидал, о чем молился поэт. Внутренняя борьба в нем от этого только усиливалась. В поздних стихах Смоленский все чаще пишет о трагедии 1917-1920 годов, обновляя, растравляя в сердце чувство скорби о невозвратно утерянном. Доживи он до конца 80-х, — он, наверное, и тогда не пожелал бы расстаться с этим чувством и не принял бы никакую иную Россию, кроме той, которая сгорела в огне революции.

Любовь к Родине у Смоленского, как и всякая земная любовь, неотрывна от острого переживания смерти. В самых проникновенных стихах, посвященных России, она ассоциируется у него не с родными березками, а с расстрельными «подвалами и стенами», с мерзлой землею «бескрестных могил», с кровью и дымом. Здесь ангелы плачут над Россией и над ее павшими сынами так же, как в других его строках — над снятым с креста телом Господа.

 

(...) Летели русские пули градом,

Убили друга со мною рядом.

И Ангел плакал над мертвым ангелом...

— Мы уходили за море с Врангелем.

            («Над Черным морем, над белым Крымом...», 1957)

 

И именно в это время любовь к жене Таисии, давшая последнему сборнику его стихов простое, но столь необычное для Смоленского, название - «Счастье», удивительным образом вбирает в себя его любовь к Родине. Очень характерно одно из стихотворений этого сборника — «Святая Таисия». Создаваемый в нем образ далеко выходит за пределы выражения чувств к любимой женщине.

 

Из дремучих болот, из древней Руси —

Исусе Сладчайший, спаси! —

Из зыбучего морока финских болот,

Где антихрист поставил оплот,

Из горящих и Богом любимых скитов,

Аввакумовских райских садов,

Из-под диких ударов безумья и зла

Ты, святая, ко мне подошла.

 

За Тобою египетских знойных пустынь

Раскаленная, мутная синь,

За Тобою российские лютые льды,

На которых Христовы следы,

За Тобою распятье, крещенье, лучи

И монголов кривые мечи,

За Тобою, в полярных ветрах Соловки,

Ледяные подвалы чеки...

 

Образ троится:

— преданно, жертвенно любящая жена,

— Россия, в ее высоких порывах, в страшных бедствиях и падениях,

— и женский образ, в чем-то соответствующий жизненному пути, страстям и борениям самого Смоленского.

Напомним, что, по сказанию «Патерика», Таисия — девушка, которая, после благочестиво и светло прожитых лет ранней юности, надолго впала в искушение блуда, но наконец обратилась к покаянию. В отличие от прп. Марии Египетской, она не успела совершить никаких святых подвигов, ибо умерла на пути в Фиваидскую пустыню из покинутого ею, оскверненного тяжкими грехами дома.

Стихотворение заканчивается казалось бы неожиданными, противоречащими заглавию, печальными словами:

 

От Тебя отступилась небесная рать.

Но мне сладко с Тобой умирать.

 

Ясно, что обращены эти слова не к святой Таисии из Александрии. И даже не к Таисии Смоленской — самоотверженной и бесконечно терпеливой верующей женщине. Тогда к кому же? Вероятнее всего, к России, к тому ее образу, который живет в сердце поэта, сливаясь с образом любимой, сосредоточивая на себе всю силу его любви и боли, все, что пройдено и прожито. Такая предельная концентрация «земного притяжения» Смоленского, противостоящая столь же сильному устремлению от земли к горнему миру, (которое не высказано явно, но тоже чувствуется в этом стихотворении) — грозит неминуемым взрывом.

Не веря в спасение и возрождение страстно любимой Родины, поэт не мог примириться с тем, что земное отечество — не перенести в Вечность, что единственное утешение христианина — «взыскать грядущего Града». Уже в свои последние дни, связанный немотой (последствие операции на горле), пренебрегая тавтологией рифмы, он выводит на грифельной доске кричащие строки:

 

О гибели страны единственной,

О гибели ее души,

О сверхлюбимой, сверхъединственной

В свой час последний напиши...

 

Окончательный исход этой борьбы лежит уже за пределами поэзии Владимира Смоленского.

Как хочется верить, что горевшая любовью и состраданием душа поэта, которая столько металась, мучилась, гневалась, воздымала к Небу «угрозы и рыданья», но не отступила от Христа, - не будет отвергнута Его благостью. Что она обретет в вечности тот мир и свет, в который верила даже в бурях страстей, к которому тянулась сквозь «земную злобу, нищету и страх».

 

...Но все-таки что-то осталось от жизни безумной,

От дней и ночей, от бессонниц, от яви и снов,

Есть Бог надо мной, справедливый, печальный, разумный,

И Агнец заколот для трапезы блудных сынов.

 

Из нищей мансарды, из лютого холода ночи,

Из боли и голода, страха, позора и зла

Я выйду на пир и увижу Отцовские очи,

И где-нибудь сяду, у самого края стола.

  («Осталось немного — миражи в прозрачной пустыне...», 1957)

 

Cвященноинок Симеон
Альманах "Крылья голубиные" №2, 2005 г.

 


 

Предлагаем вниманию читателя небольшую подборку из выпущенного в 2001 году издательством «Русский путь» сборника стихов Владимира Смоленского «О гибели страны единственной...».

 

                 * * *

Кричи не кричи — нет ответа,

Не увидишь — гляди не гляди,

Но все же ты близко, ты где-то

У самого сердца в груди.

 

Россия, мы в вечном свиданье,

Одним мы усильем живем,

Твое ледяное дыханье

В тяжелом дыханье моем.

 

Меж нами подвалы и стены,

И годы, и слезы, и дым,

Но вечно, не зная измены,

В глаза мы друг другу глядим.

 

Россия, как страшно, как нежно,

В каком неземном забытьи

Глядят в этот мрак безнадежный

Небесные очи твои.

                                     Париж, 1938

 

 

                 * * *

Все давным-давно просрочено,

Пропито давным-давно,

Градом бито, червем точено,

Светом звездным сожжено.

 

Все давным-давно раздарено,

Выменено на гроши,

Выкрадено, разбазарено,

Брошено на дно души.

 

Все законы непреложные

Твердо знает нищета:

Каждая надежда — ложная,

Каждая любовь — не та...

 

Только смутное томление,

Темные, в бреду, слова,

Темный сон о пробуждении...

И на самом дне падения

Ожиданье торжества.

                                  1930-е гг.

 

 

                 * * *

Смотри не отрываясь — дни и ночи,

На небеса, на землю, на людей,

Ведь каждый день прошедших дней короче,

Ночей прошедших эта ночь темней.

 

Еще прозрачны дни, а ночи звездны,

Но слышишь скрип уже подгнивших скреп?-

Дыши, дыши, пока еще не поздно,

Смотри, смотри, пока ты не ослеп,

 

На звезды, на людей, идущих мимо,

На все твое, что станет не твоим,

Ведь даже боль твоя неповторима,

Ведь даже смертный час невозвратим.

                                                        1930-е гг.

 

             Моему отцу

Ты встаешь из ледяной земли,

Ты почти не виден издали,

Ты еще как сон — ни там, ни здесь,

Ты еще не явь — не тот, не весь...

Стискиваю зубы. — Смерти нет.

Медленно сжимаю сердце. Свет

Каплями стекает с высоты.

Явственней видны твои черты,

Но слова твои едва слышны,

Но глаза твои еще мутны,

Будто между нами пролегло

Дымом затемненное стекло.

Смерти нет. Не может смерти быть.

Надо все понять и все забыть.

Страшное усилье. Страшный свет,

Слабый звон... — Ты видишь, смерти нет!

                       * * *

По этим предгорьям ходила когда-то Жанна

И слышала голоса...

Все в мире чудесно, таинственно, дико и странно,

Вот как этой зари сейчас несказанна

Кровавая полоса.

 

 

       Таисии Смоленской

Иногда мне кажется — ошибка,

Столько раз солгавшая мечта, —

Я совсем не тот, и ты не та,

Лишь кривая на губах улыбка.

 

Боже мой! — от века каждый знает,

Чем кончается земная страсть, —

Человек лишь для того взлетает,

Чтоб вздохнуть, и крикнуть, и упасть.

 

Но в ответ, не говоря ни слова,

Может быть, не слыша ничего,

Ты глядишь, и нежно и сурово,

В глубину безумья моего

 

И украдкой крестишь неземною,

Легкой и горячею рукою.

                                        (1950-е гг.)

 

                  Плащаница

Преклонись пред безмерным страданьем,

Перед страшною тайной любви —

Вот Жених, что пришел на свиданье,

Почивает в цветах и в крови.

 

Преклонись пред святой Плащаницей

И заплачь, и в мерцанье огней

Ты увидишь — Архангел, как птица,

С криком жалобным вьется над ней.

 

 

                       Осень

Поменьше слов, поменьше суеты...

В лучах заката дни неслышно тают,

За окнами осенние цветы

Безмолвно и бесстрашно умирают.

 

И мертвый лист слетает, чуть шурша,

На золотом покрытую дорогу —

Как осень несказанно хороша,

Как смерть близка бессмертию и Богу.

 

И жизнь твоя цвела, как жизнь цветов,

И вот теперь она клонится долу,

К сырой земле, к Господнему Престолу,

Окованному золотом листов.

      Неправильные ритмы

Выйди в полночь в цветущий сад, —

Жить когда уже не стало мочи, —

Звонко созвездия зазвучат

В гулких глубинах ночи.

 

И.в сердце — в мечтаньях твоих ночных,

Летя, блистая крылами,

Зазвучит, еле внятно, чуть слышный стих

Еще немыми словами.

 

Но вот все яснее слова звучат,

Все явственней, все нездешней...

Выйди в полночь в цветущий сад,

Звезды все ярче, ночь все кромешней.

                                                                1960

 

 

                     * * *

Между жизнью и смертью прослойка –

Ледяная больничная койка.

 

Капельки крови и гноя,

Бытие почти неземное.

 

Исчезло уже страданье,

Бытие почти как мечтанье.

 

И победное смерти жало —

Не конец уже, а начало.

                                          1961



 

 

 

Колесо - литературный журнал